Леонид Левин – Исповедь (страница 40)

— В гостиницу.

Можно было попытаться устроиться в гарнизонную Красную звезду, но армейские слухи разнесли по стране совершенно невероятные известия о ее сомнительных удобствах. Генералов селили по три, четыре в номере, майоров, в лучшем случае, укладывали на раскладушку в коридоре. На раскладушке в коридоре спать не хотелось. Накопившиеся деньги, за неиспользованные отпуска, полетные, пайковые, классность, вредность и прочая, и прочая, создавали иллюзию богатства, сулили свободу выбора.

— В какую у Вас бронь? — Спросил водитель не оборачиваясь.

— Где не надо брони.

— Таких еще в Питере не построили.

— Тогда давай сначала в ту, что поближе. Попытка не пытка.

— Пустые хлопоты, товарищ майор, поверьте.

— Давай, крути, а там видно будет. — Машина двинулась по ночным улицам. В Ленинград я попал впервые. Пролетать над ним, да, доводилось. Вот, наконец, и приземлился. Окраина города, по которой ехало такси, выглядела на удивление скучной, темной и пустынной. За стеклом мелькали заводские заборы, низкие красновато-кирпичные старые постройки, новые девятиэтажные серые жилые дома, затемненные витрины Гастрономов и Промтоваров. Словом, стандартный советский городской пейзаж, ничего величественного и впечатляющего. Скоро показалась и гостиница. Дав таксисту пятерочку сверху, я попросил его на всякий пожарный подождать. И оказался прав. Вернее прав оказался таксист, предрекая фиаско с попыткой устроиться в гостиницу без брони. Заспанная и злая как мегера дежурная отказалась даже разговаривать на тему ночлега. Во второй гостинице со мной говорил швейцар… через закрытую дверь. Я призывно махал сиреневым четвертаком, на что швейцар только, с видимым сожалением, разводил руками.

— Где у Вас самый шикарный отель, мсье? — Спросил у водилы, в очередной раз вернувшись не солоно хлебавши.

— Европейская, на Бродского… Интуристовская. Туда и соваться не стоит, майор. Тем более в форме. Кругом одни иностранцы да контрики.

— К черту, контриков, поехали. — Во мне медленной вязкой волной начала вскипать тупая горячая волна злобы и ненависти. Ненависти к жизни, которая кадрового офицера ВВС ставит в униженное положение просителя перед дерьмовыми швейцарами и бессовестными тетками в гостиничных конторах. Ставящей защитника Родины в очередь после последней заезжей иностранной шелупени, лишь здесь и познающей радость бытия в роли первосортного белого человека, высокомерно взирающего сквозь зеркальные стекла на серую, копошащуюся где-то у колес автобуса, массу пришибленных жизнью аборигенов.

Закипала злость и к мерзавцу, унизившему память героя, заляпавшего грязью имя мертвого, не способного постоять за себя человека. Вот из-за таких унижаюсь воробьиной ночью перед людишками изначально обязанными уважать не только лично меня, но прежде — мундир, погоны, просто принадлежность к военной элите страны. Обязанных видеть во мне государева человека.

— Надолело карячиться, — Сказал вслух. — Жми к Европейской.

Несмотря на поздний час, подъезд Европейской радостно сиял огнями и кишел, в отличие от других, добропорядочных, гостиничных дверей пестрой, ненашенской публикой. Я бесповоротно расчитался с водителем, накинув ему за труды червонец сверху. Отрезав пути к отступлению, подхватил портфель, вышел и решительно толкнул мягко поддавшуюся старинную дверь. Удачи, командир! — Донеслось от такси, мигнувшего на прощание фарами.

Вестибюль отражался в огромных от пола до потолка венецианских зеркалах всеми своими хрустальными люстрами. Переливался искрами простеночных бра, кивал сочными зелеными веерами пальм, отсвечивал дубовыми панелями… Привычный к скромному унифицированному обаянию военторговских гостиниц, стандартно одинаковых, что в Чите, что в Бобруйске, я был напрочь сражен величием, богатством и старинной роскошью Европейской. Поражен был, но виду не подал, сказалась все же армейская закалка и выдержка, поэтому, быстренько соорентировавшись, прямиком двинулся к стойке регистрации.

В отличии от предыдущих гостиниц, тут не спали. Работали три окошечка, дабы, не приведи господь, иностранному залетному гостю не пришлось ждать переминаясь нежными ноженьками. Однако желающих немедленно получить номер не наблюдалось. У стойки я оказался один. Распахнув шинель, чтобы лучше была видна орденская колодка с недавно добавленной ленточкой Красной Звезды, попросил одноместный номер.

— Свободных одноместных, к сожалению, нет, — Усмехнулась сидящая в окошке дама с высокомерным лицом баронессы и аристократической сединой парика. Волосы локонами ниспадали на плечи строгого темного шелкового платья с широким белым кружевным воротом и такими же белыми манжетами, платья, достойного украсить бал в благородном дворянском собрании. Волнующий, ужасно приятный аромат неведомых духов, словно экзотичное благовоние, обвалакивал окружающее даму пространство, оттеняя убогость источаемого моей особой запаха единственно доступного в гарнизонном Военторге ядовито-зеленоватого одеколона Шипр.

— Нет одноместного, дайте двухместный.

— И двухместных, уже… к великому сожалению, нет. — Величественно поведя головой и очень сочувственно разведя руками проговорила дама. Победно взглянула на просителя, обменялась взглядом с девушками, скучавшими в соседних окошках. Учитесь высшему пилотажу, детки!

— А, что же у вас есть? К великой…. радости. — Спросил, прекрасно понимая, что надо мной вежливо, извращенно издеваются. Надо мной! Офицером Советской Армии! В моей стране, которую защищаю, ради которой рискуя жизнью летаю черт знает куда, с мегатонными погремушками на борту. Заправляюсь на многокилометровой высоте с риском вспыхнуть будто спичка, от неудачно ткнувшейся в корпус штанги-присоска. Бомбившего врагов державы. Потерявшего мать и обретшего отца, честь которого приехал защитить.

— У нас есть один люкс, но он Вам не подойдет. По цене, естественно, молодой человек, он явно не для Вас. И вообще, у нас как Вы видете, специфический контингент — иностранцы, а Вы, в шинелочке, фуражечке. Что бы Вас поселить, мне в любом случае нужен особый, веский документ, которого у Вас наверняка нет.

Ох, зря это она так, ох, зря. Не нужно бы ей напоминать о бумажке. Бумажонки-то имеются. Остались от недавних поездок в Москву, когда собирались заслушать нас на Старой площади, да пошел в итоге только командир. Пропуска забыли забрать, алюр два креста, срочно отослали в часть подготовливать налет. Бумажки, застряв в парадной форме, дождались своего часа.

— Значит. — Повышаю голос. — В ЦК и Кремль я могу проходить, Этой бумажонки достаточно. — Ткнул пропуск в нос серебрянной даме. А там красивенько так, четко, крупненько — Центральный Комитет… Пропуск…. Печать… Завитушка подписи черной тушью.

— Сюда оказывается недостаточно хорош? — Говорю уже на тон выше. — И денег у меня недостаточно? И форма нехороша для вас, мадам? Не тем ли, что советская? Видимо вы, любезная, все еще царскую предпочитаете? Может мне прилечь у вашей будки, переночевать на диванчике? А с утра пораньше звякнуть в Смольный? — Брал белеющую на глазах мадам на понт, хрен его знает, что сейчас в Смольном. Может музей какой. Головы присутствующих в холле начали разворачиваться в нашу сторону…

— Умоляю! Тише! Молодой человек, прошу Вас, тише. — По ее уже совсем немолодому, не надменному, а просто обычному старому, правда хорошо ухоженному и загримерованному, лицу сползали на шею струйки, ручейки пота. Смывали пудру, румяна, прочую неведомую косметику. Под мышками старухи набухали, темнели разводьями влажные пятна. Лицо, еще минуту назад непреклонное и величественное словно у античной богини, потускнело, превратилось в заурядное лицо пожилой, усталой, перетрусившей женщины. Резко пахнуло едким запахом страха, забившим благовоние духов.

— Ах, извините, меня!.. Извините!.. Ну давайте, давайте же свои документы. Я сама, лично заполню бланки. И прошу, Вас, товарищ майор, тише. Тише. Скажите, Вы надолго в Ленинград?

— Скорее всего на один день. Если успею закончить дела — завтра улечу.

— Вот Ваши ключи. Прошу Вас, забудьте это маленькое недоразумение…

…. И еще… очень прошу, выходя из номера, пожалуйста, оставляйте ключи у дежурной по этажу… Хм… понимаете, наши ключи стараются почему-то украсть. Иногда теряют… Если будете пользоваться телефоном, оплатите при окончательном рассчете…. Всего Вам хорошего… Спасибо, что решили остановиться в нашей гостинице. — Женщина постаралась улыбнуться, киношной, ненашинской улыбкой. После происшедшего спектакля это смотрелось очень смешно и грустно. Злость ушла, волна гнева спала.

Невольно улыбнулся в ответ. Регистраторша поняла, что опастность миновала, и, о чудо, на глазах начала вновь преображаться в гранд-даму, случайно залетевшую с бала в конторку. Правда даму уже благожелательную, с дружеской улыбкой белоснежно-фарфоровых зубов на кукольно розовом лице, нуждающемся лишь в небольшом косметическом ремонте. Потрясающая женщина, подумал я. Какая выдержка, какая сила воли. Как она содержит себя! Гарнизонные тетки в ее возрасте — глубокие старушенции.

Подхватив портфель и сжимая в свободной руке ключи, пошел за горничной, вызванной показать номер. Ключи, а точнее один ключ, действительно оказались произведением исскусства. Отлитые по старинной форме, с тяжелым литым набалдашником, с врезанным в завитушках номером, они даже по размеру не предназначались для носки в карманах…. Прекрасный сувенир для чужедальних гостей.