Леонид Левин – Исповедь (страница 28)

Девки реагировали на происходящее довольно своеобразно. Скуластенькая, сидела спокойно, раскованно, слегка улыбаясь чему-то своему, естественно и непренужденно, не скрывая демонстрировала свою наготу, подняв одно колено и опершись на него подбородком. Крымчаночка — напряженная словно струна, то бледнея, то заливая розовыми волнами румянца щеки, шею, грудь, плоский животик с ровным углублением пупка. Ее небольшие остренькие груди, плавно переходяшие в маленькие розовые конусы сосков, нервно дрожали, ноги были зажаты, скрывая лоно, оставляя на виду только узкую полоску пушистых темных волос.

— Мы об этом не договаривались… — Начала было она.

— Заткнись, малявка. — Грубо обрвала ее скуластенькая. — Как все так и ты. Нечего из себя строить святую невинность. Не хотела — сидела бы дома. Тоже мне, целка!

— Чего ты на нее набросилась, — Попробывал защитить я малышку. — Она сейчас расплачется…

— Вот она и рассчитывает, что только ее утешать все и кинутся…

— Ничего я не рассчитываю… И ни какая не целка. Всё ты врешь…

Все в комнате были скотски пьяны. Пахло диким, резким, животным потом, женским телом, дешевыми духами, пудрой, застывшим бараньим жиром, разлитым вином.

— Почему это я не могу ее утешить?

— Потому, что тогда меня некому станет утешать, — Просто, с пьяной откровенностью, заявила скуластенькая. Обхватила меня за шею и впилась в рот жадным поцелуем, лишая дыхания, раздвигая липким от вина языком зубы. Ее полные немного провисающие под собственной тяжестью груди с крупными темными сосками уперлись мне в руку…

— Эй, там! А ну давайте по правилам. Ты, Шурка, прекрати выначиваться!

— Вот, вот — меня обвиняет, а сама лезет вне очереди. — Заныла малявка.

— Да ладно вам, сцепились. Что за игра такая? Долго голышом сидеть? — Комната снова пошла кругами, завертелась и остановить это верчение удавалось очень ненадолго. Становилось интересно. Правда сидеть голым задом на грубошерстном кусачем половичке оказалось жестковато.

— Ты, что? Вправду не знаешь?

— Не крути, объясняй.

— Ну, понимаешь, мы станем…. Вы нам завяжите шарфиками глаза. Чтоб не подглядывали. А потом… По разу. Только, ха — ха, раз и два….

— Вынул-вставил, — Разъяснила скуластенькая. Сложила, для наглядности, указательный и большой пальцы и вставила в образовавшееся кольцо палец другой руки, блеснув колечком с красной рубиновой капелькой, — Вот так…

— Ну… мы должны стараться угадать, кто это. Не угадала, переходишь к следующей. Так всех восемь. Потом второй, третий, по очереди. Если девушка угадала кто в неё вошел, она его и получает… на всю ночь.

— А остальные — баиньки, — Опять, пьяно хихикнув, перебила скуластенькая.

— Нет, нет, — Предлагаю сегодня гэдээровский вариант, — Заплетающимся языком предложил начпрод, — Никаких шарфиков. Заменившиеся ребята рассказывали. Гараздо интереснее получается. Мы скидываемся по четвертачку. Каждый идет от первой до последней, по разику. Раз — два! Если удержишся, становишься на второй круг в очередь. Идет другой… Ну, а ваша задача, красавицы, за этот маленький, малюсенький разик сделать так…. ну выложиться, ну показать… умение… Кто лучше сделает, на ком не удержишься — той и бабки и мужик. Что она с ним будет делать — её дело. Все довольны, на одну меньше.

Дальнейшее слилось в кутерьму липких прикосновений, полос света и темени, тел без лиц, без имен, звериной, инстинктивной похоти. К устоявшемуся запаху комнаты прибавился новый острый животный плотский запах. Все в голове и вокруг крутилось, заваливалось на бок, летело в тар-тарары…

Ранним утром нового года, кое-как одетые, трезвеющие и приходящие в себя на злом рассветном холоде, возвращались мы с начфином по домам, поддерживая друг друга на скользящих, неверных, заплетающихся как наши мысли и языки ногах.

— Ну грузины, ну сволочи, подмешали для крепости в вино табак. Я сразу усек, да решил не говорить, посмотреть, что выйдет. — Поделился со мной начфин. Ему было плохо. Лицо приняло зеленоватый оттенок. Мое, судя по всему, выглядело ничуть не лучше.

Начфина стошнило. На сукне шинели застывали превращаясь в льдинки, синенькие, неперевареные кусочки крымского лука, белесые волокна бараньего мяса. Он выволок из под отворота шинели конец форменного шарфа, вытер лицо, губы, посмотрел мутно и заткнул серый кусок на место.

— Девки-то рассчитывали на большее, ха-ха-ха… В самом соку телки, пилиться хотят, страсть. Кажется, ого-го, такое количество мужиков в городке, только свистни, ан не тут-то было. — Продолжил утершись начфин.

— Солдатики отпадают. — Загнул палец в коричневой шерстяной перчатке. — Увольнения в гарнизон запрещены. Самоволки — при таком количестве патрулей, при часовых, караульных на КПП — сведены до минимума. Особенно после того как бдительный часовой в зенитном полку славно подстрелил одного ночного ходока. — Загнул следующий палец.

— Офицеры в ДОСах — за исключением, — Ткнул пальцем в грудь сначала меня, потом себя, — В основном женатики. В общежитии — молодняк, который из нарядов не вылазит. Ты же знаешь как у нас дрючат взводных, чтобы жизнь медом не казалась. В госпитале, в Борзе — врачи женатые, да еще и жены их там же вольнонаемными пристроены. Не погуляешь особо. Да и начальство госпитальное — зверье на этот счет. У нас в санбате — не лучше, примерно такая же раскладка. Вот они и бесятся.

— Хотели на Новый Год подразвлечься. Лейтенантики, как и ожидалось разбежались, а тут еще это вино… Я лично имел ввиду Томку закадрить, поговорить, приглядеться, закончить все у себя в комнате…. по хорошему. Да видишь как все вышло. Скотство… Все в голове смешалось. Трещит башка. Во рту мерзость… Вот, не женился раньше…. А теперь как жениться?… Какой бабе можно верить? Взять ту же Томку… То она в белом халате. Затянута. Недотрога! И вот тебе… Эх жизнь собачья! А ты как?

Мне было очень паршиво, но я не собирался делиться ощущениями с начфином. Вообще не рисковал открыть рот опасаясь повторить его фокус с шинелью и шарфиком. Говорить не хотелось. Очень опасно было говорить… Да и холодно.

Не помнил я ни имен, ни лиц, ничего. Только вертящийся хоровод сплюснутых тел, чьи-то тонкие жалкие ляшки в пупырышках, ощущения случайных, неласковых прикосновений липкой кожи, запах чужой плоти и пота, судорожные, механические, ничего не значащие и не приносящие радости движения, заканчивающиеся чисто животным, физическим облегчением.

Мы дошли до детской площадки устроенной перед домом. В сером предрассветном полусвете, звеня промерзшими цепями раскачивались кожанные петли гигантских шагов.

— Покачаемся — протрезвимся, — Предложил начфин и полез неуклюже подбирая полы шинели в петлю. — Дуй на ту сторону, для баланса.

В тишине скрипели цепи и визжали успевшие приржаветь за зиму шарниры. Молча, зло отталкивались мы ногами от звенящей холодной земли и взлетали к серому небу с последними умирающими звездами. Нас рвало и остатки новогоднего ужина летели в стороны вместе со слизью и желчью. Столб шатало и выворачивало из промерзшей земли подобно содержимому наших желудков. Обессиленные, мы еле-еле остановили безостановочное верчение, но земля еще долго крутилась и уходила из под разъезжающихся, слабых, суставчатых ног. Мы путались в полах шинелей, падали, поднимались на четвереньки, вставали во весь рост, но нас опять гнуло к земле, валило на нее. Все неслось вокруг в неудержимом грозном ритме.

Не помню как добрался до своей комнаты, каким чудом удалось достать ключ и открыть неподдающийся замок. В темноте, не найдя выключателя, наощупь дотянулся к долгожданой родной койке. Полой шинели задел тумбочку и смахнул нечто на пол. Почему-то было очень важно поднять упавшее. Ощупывая стены удалось разыскать выключатель и зажечь висящую под потолком на шнуре лампочку. На полу валялся том Рембранта. Ударом носка ботинка, отправил его в угол, а сам, покачнувшись от того же удара, потреяв опору, упал поверх одеяла. Гасить свет и раздеваться не осталось сил и желания. Удалось только натянуть на голову подушку и отключился от поганой действительности.

Проснулся от того, что кто-то резко и невежливо содрал с моей бедной разваливающейся на части головушки спасительную подушку. Надо мной стоял командир.

Молча он приподнял меня одной рукой в кожанной перчатке за облеванные отвороты шинели, а другой врезал пару полновесных оплеух, мгновенно приведших мозги в относительный порядок.

— Товарищ подполковник…

— Молчать щенок! — Он еще раз, покрепче врезал мне жесткой широкой ладонью. — Ты что творишь! Ты — позоришь офицерскую честь! Дурью маешься? Свободного времени много? Темная кровь в голову бьет?

Так у меня для тебя лекарство найдется. Или решил за Совенко отправиться?

— Причем здесь Савенко? — ошалело спросил я.

Савенко, старший лейтенант из мотострелкового полка как и Кушинов считался местной достопримечательностью, законченным алкоголиком. Если Кушинов слыл алкоголиком тихим, то Савенко наоборот — буйным. Кушинов выглядел заморышем, Савенко — двухметрового роста, сутулящийся гигант с опущенными, достающими до колен как у гориллы длинными руками, нелепо, не в такт шагам, болтающимися на ходу, с маленькими злыми глазками, зыркающими по сторонам из под кустящихся в разные стороны жестких рыжих бровей. Он пропивал все свои деньги, деньги взятые взймы у тех, кто его еще не знал, попадающие к нему солдатские деньги. Живя в общежитии крал по ночам бельишко, рубашки, выбирая, что по лучше из сушилки, и пропивал всё похищенное у кильдымских молодцов.