Леонид Левин – Исповедь (страница 25)

Мы с начфином оделись и вышли в неожиданно тихую, ясную, новогоднюю ночь. Ветра не было, но мороз щипал щеки, пробирал до костей через франтовские ботиночки, носочки, приталенные шинелочки. Бодрой рысцой проскочили мы к старым домам офицерского состава, где поселяли теперь в основном вольнонаемных, двухгодичников и другую, не самую важную, публику. Заскочили в подъезд и на одном дыхании взлетели на второй последний этаж. Вовремя, еще минута и могли окончательно окоченеть.

Дверь открылась, выпустив облако пара, и мы рухнули в теплое, светлое, пахнущее запахами праздничной кухни нутро квартиры. Здесь нам были рады. В двухкомнатной квартире обитали медсестрички гарнизонного госпиталя и приехавшие к ним на праздники подружки из Борзи и Даурии.

Девушки, выпускницы медучилищ, нарядились в лучшие наряды. Яркие шелковые цветастые платья, туфли на шпильках, капроновые чулки. Завитые волосы и щедро накрашенные губы. Оживленные, раскрасневшиеся, хорошенькие, чем-то неуловимо похожие друг на дружку, они представлялись нам, перебивая и одергивая одна другую, хихикая, теребя и смущаяясь. От такого напора я не запомнил и половины имен. В голове перемешались Шуры, Вали, Нади, Гали, Наташи, Тамары. Кто есть кто, не разберешь.

— Не старайся запомнить. Они все на один лад. — Начфин явно был своим в этой компании. — Их задача проста — окольцевать нас. Наша еще проще — перетрахать кого сможем и успеем.

— Так сразу? Мы ведь еще и не знакомы. Да и с виду совсем еще девчонки.

— А чего ты думаешь они сюда собрались? Общаться и стихи читать под елочкой? Зелен ты старшой. Они вылетели из под родительского крылышка и пустились в разгон, наверстывают упущенное. Да они тебе такую фору дадут… Сам увидешь.

Мы пришли первыми. Личного состава за обоими не числилось, за солдатиков не отвечали, день — праздничный, время не поджимало. Девушки заставили нас снять кителя и галстуки, повязали ситцевыми фартушками. Сначала помогали хозяйкам готовить винегреты, резать калбасу и хлеб, вскрывать консервные банки, чистить лук. Ох уж этот лук. Его прислали одной из девчонок аж из далекого Крыма. Тяжелые, темно-синие, чуть приплюснутые луковицы резались на ровные диски, распадающиеся в свою очередь на сочные, пахучие полукружия. От лука щипало глаза, наворачивались слезы.

Хозяйка гладила лакированную лучную шелуху, каждую луковицу отдельно, прежде чем передать ее нам для экзекуции. — Это крымский, болгарский лучок, это с нашего огорода. Это мамочка прислала.

Слезы текли из ее глаз, по уже недетскому, но еще и невзрослому простенькому личику с пухлыми, неумело накрашенными яркой помадой, кривящимися в улыбке губками. Было непонятно, плачет она из-за лука, или по луку, по маме, огородику, теплому Крыму, по невероятному распределению судьбы, занесшему ее беззащитную и тонкую в этот заледенелый от холода гарнизонный городок на краю света.

Мне стало ее жалко. Отложил нож, взял с гвоздика вафельное солдатское чистое еще полотенце, осторожно промокнул глаза и личико.

— Спасибо. Но вы не подумайте чего. Это просто лук злой такой. Я не плачу. С чего еще.

— Все в порядке. Просто лук злой, — Согласился я, — Это пройдет.

Начали подходить остальные кавалеры. В основном молоденькие лейтенанты-взводные из мотострелковых и танкового полков. Напряженные, в новеньких парадных мундирчиках, с тоской поглядывающие на часы. Им-то Новый Год прийдется встречать в казарме с личным составом, предотвращая чрезмерное потребление алкоголя, неуставные отношения и прочие сопровождающие праздники неприятные издержки.

— К столу, к столу, — захлопали в ладоши девчонки.

Мы тесно расселись по стульям и табуреткам перед составленными в один ряд столами, перекрытыми в промежутках листами фанеры. Лейтенанты торопливо и жадно набросились на еду, а наши женщины, жалостливо взыхая, подкладывали и подкладывали жующим то колбаски, то селедочки, то картошечки из немудреного праздничного пиршества.

— Внимание! — Встав с наполненным стаканом в руке, произнес начфин. — Так-как наши молодые друзья спешат, то тост сейчас прийдется произнести мне. Пусть раньше чем положено, но будем считать, что сейчас без четверти двенадцать и время проводить Старый Год.

— Предлагаяю тост! Пусть все плохое останется в Старом Году, все хорошее ждет нас в Новом! Ура!

Все дружно выпили и застучали вилками, поддевая сало и колбасу, винегрет и оливье, селедку и вареную, крошенную крупными кусками, картошку в постном масле.

— Пора пить за Новый. — Не дав дожевать вскочил мой сосед. — Наливайте, наливайте, нечего сачковать, девушки. За Новый Год — до дна.

— Но ведь еще не настоящий Новый Год… — Кокетливо улыбаясь и стреляя глазками, по украински мягко выговаривая слова, перебила его высокая кареглазая девушка.

— Отметаю попытки сачковать и отбояриваться! Считать Новый Год наступающим на два часа раньше.

— Считать! — Подхватил хор лейтенантов. — До дна! — Они явно торопились и не желали терять времени. — С Новым Годом! С Новым счастьем!

Меня вся эта шумиха не волновала. Думал о своем, о том где теперь справляет Новый Год Вероника. В каком краю света, с кем она поднимает бокал. В любом случае — мысленно желал ей счастья и удачи. Закрыл глаза, попытался представить ее рядом, на соседней армейского образца табуретке. Попытался, но не смог. Не вписывалась она, органически не совмещалась с этим интерьером. Машинально выпил свою порцию коньяка, закусил и осмотрелся.

Комната отражала жалкие попытки очередных временных обитателей придать своему жилью праздничный вид. Стены были свежепобелены, на них аккуратно, канцелярскими кнопочками пришпилены вырезанные из Огонька репродукции, фотографии в простеньких рамочках и без рамочек. Армейские, такие же как у меня в комнате, кровати застелены домашними одеялами с покрывалами, а не казенными, вот пожалуй и все отличие от моей холостяцкой обители. Над каждой, трикотажный коврик. У кого с лебедями, у кого с кошкой, с лубочным Русланом. Один на всех фанерчатый, лакированный шкаф в углу. Казарменные тумбочки покрытые вырезанными из бумаги узорчатыми салфетками. Окна плотно занавешены синими солдатскими суконными одеялами с тремя поперечными полосками.

Вспомнил комнату Вероники в казахстанской глубинке. Да, что и говорить, две большие разницы. Но сравнивать трудно — она постарше, образованнее, да и любящий безоглядно отец помогал. Здесь и родители за тридевять земель, да и уровень другой. Одно объединяет — их распределили, они — безропотно поехали.

— В темпе, девушки, в темпе, — Кричал начфин, — Кавалеры есть хотят.

Бедные девчата только и успевали носиться на кухню и обратно к столу, поднося жаркое, холодец. Кадровая молодежь, предчувствуя, что сегодня по расположениям частей ожидается брожение несметной своры проверяющих всех рангов, налегала в основном на закуски, подливая коньяк и пиво дамам. Дамы в застольной метушне успевали выпить с кавалерами, уступая их мощному натиску, а вот закусывали на ходу, отщипнув то кусочек одного, то другого блюда. Они раскраснелись, глаза блестели, над губами проступили мелкие росиночки пота.

— Танцевать, танцевать, танцевать! Хорош жрать, однако. — Не выдержала лейтенантская братия. Выкарабкалась из-за стола и, подхватив девчат, гурьбой вломилась в соседнюю комнату.

— Пускай пообжимаются. Не будем мешать молодежи. Времени у них в обрез. — Начфин растегнул ворот, распустил пояс. — Хорошо! Пусть молодежь разогревает боевых подруг и сваливает. Нам торопиться некуда. Я правильно понимаю обстановку?

— Куда мне торопиться? Вертушку поздравлять с Новым годом?

— Ну, тогда выпьем по маленькой, спокойно, без гонки.

— Выпьем.

Под Пугачевского Арлекина несущегося из соседней комнаты мы неторопясь налили по рюмочке коньячку и выпили.

— Ни какой спешки, ни какой конкуренции. Хорошо! — Начфин окинул оценивающим взглядом стол, протянул руку и выбрал кусок лосося получше.

— Вот народ у нас! Дикий! Абсолютно не понимает истинной ценности вещей, или тех же продуктов. Дают на паек лосося малосольного. Ценнейшая рыба. Деликатессная. Дорогая. — Он говорил весомо, значимо, старательно отделяя розовое нежное мясо от костей, внимательно осматривая каждый кусочек перед тем как отправить в рот, обрамленный скобкой шелковистых черных усиков. — Что же требуют наши тетки у начпродов? Лосося? Нет! Чавычу? Опять — мимо? Гарбушу? Опять, нет! Не поверишь — камбалу в томате. Чуть не со слезами, чуть на колени не становятся. Надоела, мол, малосольная лососина до ужаса. Вот дуры, — Он покончил с рыбой и аккуратно промакнул рот платком.

— Послушай, что делаю я. Получаю паёк, но рыбу не ем, даю ей довялиться немного. Собираю десяток рыб, упаковываю в полиэтилен. Оформляю бандероль и шлю на запад, мамаше. Маманя у меня, чистое золото. Торговый работник. Маман горбушу загоняет с таким свистом и по такой цене, что ого-го. Навар — пополам. Минус, естественно, почтовые расходы. Бабки кладет на срочный вклад в сберкассу. Класс.

— Что они находят в камбале? — Он подцепил вилкой содержимое консервной банки и отправил в рот. Пожевал красную от томата плоть. Почмокал губами. — Дешевка.

Оглушительно орала музыка. Пугачеву сменил какой-то югослав. Того — Фрэнк Синатра, Синатру — контрабандные Битлы. Раздавался смех и писк медсестричек.