Леонид Левин – Искушение (страница 58)

Странно все это. Да Бог ему судья.

Пытался ходить в кино, но быстро забросил. В заплеванном, с ободранными сидениями зале одного из лучших в давние времена кинотеатров шли третьесортные, закупленные наверное на вес, не первой свежести американские фильмы. Ленты представляли несомненный практический интерес для неполовозрелых прыщавых юнцов азартно тискающих в полутемном зале визжащих подружек. Но не более того.

Возвращался в пустую квартиру, включал телевизор. С экрана обрушивался псевдополитический бред на ужасном украинском, либо волна пошловатых, а часто просто порнографических фильмов. Раскрепощенная, освободившаяся от пут просмотровых комиссий эстрада на двух родственных языках орала про зайку, про заразу которая не дала два разу и прочее подобное.

Практически все современное литературное и исполнительское творчество, изобразительное искусство, ориентировались на самый примитивный низкопробный ширпотреб, с его полукриминальными вкусами, примитивными образцами. Язык, повседневный, расхожий русский язык общения, словно губка впитывал слова-новоделы, выползщую из под нар феню, сленг портовых кабаков и публичных домов, открывшегося перед ошарашенной публикой, самого доступного, третьесортного зарубежного мирка.

Писатели, поэты и прочие творческие буревестники перестройки, бившиеся ранее в золоченных клетках социализма, мечтавшие о волюшке-воле, получив ее родимую захлебнулись с непривычки и здорово сникли. Лишившись элитных домов творчества, гонораров, почета, званий, люди порастерялись и не создали ничего путного. Самым забойным успехом пользовались вытащенные из архивов проклятого социалистического наследия песни, музыка, фильмы и книги.

Открытое настежь окно, лучше любого телевидения, надежнее бормочущего в углу радио, просвещало о повседневной жизни дома, двора, города, страны.

Однажды утром, одним из первых я узнал о новом герое дня, провернувшем нехитрую аферу. По объявлениям в газетах сей финансовый гений скупал у лохов машины, квартиры. Умелец предлагал продавцам небольшую предоплату наличными, а остальное обещал заплатить позже. Весь фокус заключался в том, что покупатель предлагал больше чем просили продавцы. Сомневающимся, рекомендовал удостовериться о его личности у надежных людей из городских авторитетов. Многие, видя возможность подзаработать, шли на отсрочку платежа. Шустрый малый, вступая во владение собственностью, тут же перепродавал купленное подешевле, да побыстрее. Прокрутившись некоторое время аферист естественно исчез, киданув несчастных лохов. Двор, своим коллективным, пропитым, вырождающимся разумом не сочувствовал потерпевшим, высмеивал их, оплевывал и унижал. Воспевал и возносил двор — героя-пройдоху.

Местные цицеронши перемывали кости опустившихся училок, бродящих по давно не ремонтированной, ободранной школе из-за отсутствия нормальных туфель в рваных домашних тапочках. Ругались и негодовали, возмущались тем, что на экзамены дети вынуждены теперь таскать жратву для экзаменаторов, дабы бедолаги не попадали с голоду в обморок. С другой стороны, плебс понимающе относился к молоденьким педагогиням выходящим, с горя и безнадеги, подрабатывать по вечерам на панель.

Почтенные матроны-родительницы громогласно обсуждали достоинства потенциальных женихов, причем котировались не инженеры, не рабочие, а бандюки и рекетеры. Не летчики, не ученые, как бывало в мои молодые годы, но бизнесмены, кидалы, каталы, сутенеры. На худой конец — милиционеры.

Захлебываясь от восторга, не погодам потасканные девицы, вещали о турецких борделях, о немецких улицах красных фонарей, австрийских пип-барах.

На фоне приходящего в запустение, обезлюдевающего, умирающего без тепла и света города, сновали шикарные, неведомыми путями завезенные лимузины, развозя избранных и народных избранников. Героев, сумевших обмануть, урвать, кинуть. Кидали знакомых и незнакомых, друзей и родных. Чем больнее — тем круче. Это входило в новые понятия чести, гордости и славы. Одним словом, в понятия.

По тротуарам, прижимаясь к стенам зданий, увертываясь от летящих из-под колес ошметков грязи сновали не успевшие вскочить в белый мерседес счастья люди. Я не принадлежал ни к одним, ни к другим. Болтался где-то посередине со своей древней, но чистой и надежной волжанкой, крепкой старой мебелью, прошедшими испытание временем книгами. С устаревшими, никому ненужными представлениями о жизни. Верный… пока еще… памяти погибших друзей, повергнутых в прах знамен, рухнувших символов великой империи… Тошно.

Все чаще приходила в голову мысль бросить все к чертовой матери. Удрать подальше от этих осколков прежней жизни. Забыть в тяжелом, изнурительном труде прошлое. Попытаться начать все с нуля, с начала, с чистого листа.

Встречаясь со своими старыми друзьями, с новыми приятелями Димыча, сделал вывод о необходимости и возможности эмигрировать, слинять за бугор по новой терминологии. Люди взахлеб рассказывали о чудесной, открывающей перед всеми небывалые перспективы стране за океаном. Раньше, на службе, эта страна носила вполне определенное название — Наиболее вероятный противник, но другие времена — новые приоритеты.

В той, прошлой жизни я оказался безмерно далек от людей, выезжающих за границу. Принимал как должное, невозможность, абсурдность, пусть даже кратковременного пересечения родных рубежей. Тепереь пределы расстаяли и открывшиеся дали манили зыбкими, туманными образами.

Наступил день и, дозрев, я откровенно переговорил с Димычем.

— Правильно, братан! — Хлопнул друг ладонью по плечу. — Сам давно решил, покручусь тут сколько смогу, а потом тоже рвану когти. Даже не для себя — ради детей. Ну, что им сидеть в этой жопе. Не глисты же. — Белозубо ощерился дружбан новенькой металлокерамикой зубов, несказанно довольный удачным каламбуром. Потом добавил серьезно, — Это дело нужно обмозговать. Найти концы. Людей.

Мы вновь вернулись к разговору об эмиграции через несколько дней. Братан Димыч времени даром не терял.

— Нашел. То что нам надо. Надежный человек. Недешевый, но работает практически без сбоев. Занимается исключительно эмиграцией. Уже сотни людишек за бугор с его помощью свалили. Да ты его возможно и знаешь, встречались у меня пару раз и назвал ничего мне неговорящую фамилию, незнакомое имя.

— Ладушки, увидишь — вспомнишь. Вот телефон. Звони, договаривайся о встрече.

Контора нужного человечка находилась в грязноватом и довольно непрезентабельном помещении бывшего красного уголка, занимавшем угловую квартиру первого этажа старенькой хрущобы. Окно кабинета пересекали стальные пруты добротно сваренной решетки. Канцелярский стол распологался несколько непривычно, не против окна, а возле глухой стены, так, чтобы восседающий за ним человек не был доступен любопытному глазу. Вместо шкафов вдоль стен выстроились серые стальные сейфы.

— Присаживайтесь, дорогой, в ногах правды как не имелось при социализме, так и при капитализме не наблюдается. — Произнес привставая из-за стола невысокий полненький человек с улыбчатым, кругленьким лицом.

— За границу собрались? Одобряю, одобряю. Разве здесь жизнь? Суета сует и всяческая суета. Излагайте суть дела.

Не теряя времени толстячок приготовился слушать, одновременно прихватив толстыми пальчиками с коротко подстриженными ногтями из стоящего на столе кулька пригоршню каленых семечек. Человечек как автомат отправлял в рот одну за другой черные капельки и с пулеметной скростью отстреливал влажную, серо-черную шелуху в лежащую перед ним на столе книгу в кожанном переплете.

Мой рассказ не занял много времени. Говорить вообщем-то было не о чем.

— Так. Не густо. Сразу нескромный вопрос. Деньги у вас есть? Работаем мы с лучшими американскими адвокатами. Русского, ха-ха-ха, естественно, происхождения. Практически без осечек. Но стоит все дорого. Свобода вообще дело денежное, не для бедняков.

В ответ я гордо назвал ему приблизительную сумму на которую мог рассчитывать.

— Не густо, совсем не густо. А еще авиабилеты, деньги на первое время. На бизнес. На дом. В крайнем случае, на квартиру… Постараюсь, в общем виде, описать несколько возможных вариантов эмиграции. Проще всего было бы стать вам евреем, ну на худой конец — еврейским мужем. Но с вашей фамилией, отчеством, извините, национальностью далеко сейчас не уедешь. Сейчас — евреи в цене. Другие времена. Вот раньше, при социализме, что да, то да, ваше происхождение котировалось. Коренная национальность! Я помню, год потратил на эту мутотень. — Он сгреб ладошкой прилипшую к губам шелуху.

— Вот вам жизненный пример. Одному другу, очччень хорошему человеку, приспичило детей отдавать в школу. А фамилия… — Он схватился за виски. — Ну, предположим — Шустерман. Теперь — это таки да. А тогда… Детям идти в школу, потом поступать в институт, а не дай Бог попасть в Армию… Ужас! Он ко мне… Помоги!

— Что мы делаем? Человек разводится с женой. Формально, естественно. Жена выходит замуж, не покидая семейного очага, за простого местного человека с хорошей фамилией… предположим Аверченко. И принимает от него этот скромный дар в качестве свадебного подарка. Потому как более никакими материальными ценностями данный индивидуум не обладает. Добавим, что жена получает желаемое в обмен на очень хорошее вознаграждение.