Леонид Комаров – За горами, за лесами (страница 54)

— А вы не обидитесь, если я вам скажу, что никакого розыгрыша не было и я действительно потерял память? — осторожно спросил он лейтенанта, пытаясь считать его мысли.

Бржезинский озадаченно остановился.

— Не доверяете? Зря! Мне пришлось изрядно рисковать, прикрывая вашу спину, мичман, и я не заслужил…

— Я вам поручал что-то для меня делать? — совершенно искренне изумился Мирский.

Збышек воспринял ответ по-своему. Он вспыхнул, покрывшись красными пятнами, губы его сжались в тонкую линию, а глаза сузились и метнули в артиста злобный огонь.

— Чувствую, что сегодня разговор у нас не получится. Не представляю, какие вы сделали выводы из всего произошедшего и что для себя решили, но настоятельно прошу не принимать скоропалительных решений, ибо они могут стать катастрофическими для нашего общего дела.

Голова Мирского от всех этих загадок и намеков стала потихоньку закипать. «За кого же он меня принимает, — подумал Дэн, — не за того ли перца, что хотел меня пристрелить на тонущем корабле? Какая дичь!..»

— Я вас не понимаю, — тихо произнес артист, честно глядя в глаза поляку.

— Это я уже понял, — кивнул в ответ лейтенант, — не буду навязываться, раз не угоден. К тому же, на пристань мы уже пришли. Подумайте, господин Граф! Крепко подумайте, прежде чем что-либо предпринимать без согласования! Честь имею!

Збышек развернулся и с гордо поднятой головой и развернутыми плечами, не оборачиваясь, направился к стоящим неподалёку пролёткам.

— Думайте основательно, но недолго! — крикнул он Мирскому, садясь в экипаж, — Я скоро вас найду!

Дэн проводил пролетку ошалевшим взглядом и присел на ржавый кнехт, чувствуя себя последним идиотом.

— Что тут происходит? — спросил он сам себя, даже не пытаясь расшифровать туманные фразы лейтенанта, — и какого хрена вокруг моей бренной тушки разворачивается эта странная возня?

(*) «Склянкой» на флоте называли получасовой промежуток времени. Количество склянок показывает время, счёт их начинается с полудня. Восемь склянок обозначают четыре часа. Через каждые четыре часа на судне сменяется вахта и счёт склянок начинается снова.

(**) В царском флоте существовал обычай отдавать честь шканцам — части верхней палубы военного корабля от грот-мачты до бизань-мачты, которая считалась главным почётным местом на корабле.

Согласно этому обычаю, при входе на корабль все без исключения лица были обязаны отдавать честь шканцам, приподнимая головной убор.

(***) В российском флоте, как и на флотах всех стран мира, кроме португальского, правая сторона корабля считается более важной, почетной, чем левая. Превосходство это объясняется исторически, ведь мыс Горн и Магелланов пролив впервые были обойдены с востока на запад, то есть правым бортом. Правые шканцы (в английском флоте — квартердек) — пространство от грот-мачты до полуюта. Это — святая святых, место командира и адмирала, а всем прочим дозволялось пребывать здесь не иначе как по службе. Соответственно, почетный трап — правый трап. По нему дозволялось подниматься на борт командиру, адмиралу и георгиевским кавалерам.

Глава 42

Конспирологическая

В начале ХХ века бухта Севастополя мало отличалась от ХХI-го своей бурной жизнью. Ялики, двух- или четырехвёсельные шлюпки, тарахтящие и чадящие керосинки разных форм и размеров деловито сновали меж военных кораблей, создавая впечатление взбудораженного морского муравейника.

Природное позиционирование города, расположенного на берегах бухт, глубоко врезающихся в полуостров, оправдывало и делало такое кипучее оживление неизбежным, ибо переправляться по воде было проще и быстрее. От Графской пристани до Михайловской батареи всего одна морская миля и целых двадцать вёрст по суше.

— Ваше благородие! — Дэна выдернул из раздумий хриплый басистый голос.

Мирский сбросил с себя оцепенение и повернулся к воде.

У густо просмоленного пирса на изумрудных пологих черноморских волнах, вспененных важно проплывшей пузатой закопченной баржей, покачивалась маленькая, аккуратная, словно игрушечная лодочка с единственным, колоритным членом команды.

Это был кряжистый, дочерна загорелый моряк в том возрасте, когда старым его назвать ещё рано, а пожилым — не по статусу. Видавшая виды тельняшка с обрезанными рукавами открывала жилистые, переплетённые венами руки с татуировками на пальцах и предплечьях. Широко расставленные ноги в парусиновых штанах были слегка согнуты и чуть пружинили, компенсируя боковую качку. На морщинистом лице, обрамлённом седеющей короткой бородой и такой же белой жёсткой волнистой шевелюрой, выделялись чёрные цыганские глаза и орлиный нос.

— Простите, вы меня? — осведомился Дэн и по удивлению моряка понял, что снова сказал что-то не то.

— Последний раз офицеры называли меня на «вы»… даже не помню когда, — пробасил владелец ялика, с интересом разглядывая Дэна, — ради такого случая не жалко и скидку дать. Вам куда надо?

Не говоря ни слова, Мирский протянул моряку записку адмирала.

— Из гошпиталя что ли?

— Оттуда.

— Садитесь, ваше благородие. Раз такое дело, довезу бесплатно.

— Спасибо, — искренне обрадовался Мирский, — а то в карманах — ни копейки.

— Как так? — удивился моряк.

— Деньги — непостоянная величина, вечно стремящаяся к нулю. Они только и делают, что кончаются. Сегодня как раз такой день, — вздохнул Дэн, устраиваясь на носу.

— Эко вы ловко излагаете, — покачал головой моряк, — из студентов небось?

— Из артистов, — хмыкнул Дэн и, поняв, что сболтнул лишнего, решил взять инициативу в свои руки, чтобы не развивать скользкую тему, — простите, а как вас зовут?

— Ахиллесом кличут.

— Да ну? — изумился Мирский.

— Так и есть, — улыбнулся моряк, отталкивая ялик от причальной стенки.

— А по батюшке, стало быть, Пелеевич?(*)

— Нет, — покачал головой Ахиллес, берясь за вёсла, — по батюшке я Ахиллес Хрисанфович.

— Ахиллес Хрисанфович, — повторил Дэн за моряком, — смачно звучит… Так и буду вас звать, хорошо? Только вы тоже меня зовите по имени — Даниил и на ты. Вы ж мне в отцы годитесь.

— Чудной вы, ваше благородие Даниил. Говорите и ведёте себя совсем не так, как другие офицеры, особенно молодые. У них обычно гонору больше всех. А вы так, по-простому, душевно…

— Мне можно…

— Это почему?

Мирский привычно и бойко за пять минут изложил свою легенду с амнезией, предусмотрительно умолчав о приключениях с криминальным душком. Старый моряк качал головой, хмыкал, а дослушав до конца, долго смотрел в лицо Дэна, что-то прикидывая, и сказал во время очередного гребка вёслами:

— Не повезло вам, ваше благородие. Это ж надо, беда какая — не помнить ничего про себя. И ладно бы, только дела семейные, а служить как?

Даниил пожал плечами, соглашаясь с моряком. Как, кому и зачем тут служить ему, выходцу из будущего, он не представлял. Владелец ялика пожевал губами, принимая какое-то решение и, наконец, решился:

— Дело это, конечно, не моё, Даниил, но ежели такая оказия случилась, не следовало бы вам пока в казарме обитаться.

— А что так?

— Народ нынче злой пошёл. Кто посочувствует, а кто и злобствовать начнёт, попытается вашу болезнь в свою пользу обернуть, а то и просто так, смеха ради, проказу какую замыслит. Молодежь ведь там проживает зелёная, безголовая ишо, прости Господи, так и придумывают себе развлечения, потешаясь над тем, кто чего-то не знает или не умеет. А вы, с вашим беспамятством — просто кусочек лакомый для забав…

— Так у меня ж и выбора особого нет.

— Выход всегда есть, ваше благородие… Если приглашу к себе на постой, не побрезгуешь? — моряк незаметно перешел на «ты», — у меня после гошпиталя всяко спокойнее будет, чем в казарме. Да и про службу флотскую расскажу всё, что сам знаю — авось твоя память и проснётся…

Ахиллес отдал флоту больше двадцати лет, дослужившись до боцманмата — старшего унтер-офицерского чина. Пять лет своей службы отбарабанил на крейсере вестовым при старшем артиллерийском офицере и знал службу досконально. Выйдя в отставку, получил письменное разрешение Севастопольской городской управы плавать в пределах Севастопольского военного порта, специальный нагрудный жетон и право на стоянку аж у Графской пристани — небывалая честь, доступная исключительно отставным ветеранам по личному дозволению портового начальства.

«Почему бы и нет? — слушая моряка, размышлял Мирский, — ну, что я теряю? Все равно никого там не знаю, а тут уже познакомился и общение получилось обоюдно приятным.»

— А что я должен буду за такую любезность, Ахиллес Хрисанфович? — спросил он, когда яличник утомился грести и говорить одновременно.

— Ну, — прищурился старый моряк, суша вёсла, — пока у тебя в карманах ветер гуляет, достаточно будет называть меня, как сейчас. Уважил старика. Никто меня по отечеству никогда не почитал… Как медом по устам… Да и вообще парень ты умный, за словом в карман не лезешь, говоришь складно. Вот и будет мне радость коротать вечера в компании с грамотным человеком. А когда осмотришься, вспомоществование получишь, тогда и о деньгах поговорим.

— Какое вспомоществование?

— И про это тоже расскажу…

— А где вы живете?

— Да прямо здесь, в Аполлоновке, почитай, уже приехали.

Ещё несколько сильных гребков, и лодка уткнулась в неприметные лавинки, чуть выступающие из воды, ведущие к узкой каменной лестнице. Ступеньки, выложенные из заботливо подобранных один к одному камней, непривычно высокие для Даниила, круто поднимались на высоту человеческого роста и резко поворачивали в зелёные заросли красивых кустов, над которыми возвышалась черепичная крыша с одинокой серой трубой, похожей на корабельную.