Леонид Комаров – За горами, за лесами (страница 28)

За летней кухонькой она приметила навес. Под ним на столе стояли два керогаза и еще столько же запасных — возле инструментов. Рядом дровишки, и уголь, огороженный сбитыми досками, старая ветошь, с которой никогда не расстаются в частных домах, и главное на эту минуту — два ведра с чистой водой, тазик и рукомойник.

Захватив предоставленное хозяйкой платье, Василиса, стараясь не шуметь, наконец-то избавилась от своего сценического облачения, скинула с ног так выручившие её берцы, с наслаждением потопталась босиком по траве, на которую осела вечерняя роса, старательно и с удовольствием помылась, переоделась, замочила в тазике грязные вещи и вернулась в дом посвежевшей и почти счастливой.

Отделенная от кухни широкой трубой и занавеской, за печью у бабы Груни расположилась вместительная лежанка, укрытая цветастым одеялом, а рядом с ней стояла кровать, плотно прижимаясь боком к теплой соседке.

Приложив последние силы, Вася перетащила Аграфену Осиповну в постель, проверила ее дыхание, вернулась на кухню, села за стол, взяла в руки фотографию, которую уронила, выбегая на улицу, и долго-долго вглядывалась в лица родителей.

Незаметно она заснула. Организм, истратив последние силы, нажал на рубильник и погрузил её в беспамятство, защищая от выгорания и переутомления.

Василисе снова снился тревожный сон. Она стояла у ходовой рубки того самого кораблика, с которого началось её путешествие в прошлое, и поддерживала раненого Мирского с перевязанной совсем как у Пети головой. Неистово кричали чайки, но оказалось, что это кричат люди. Они стояли возле шлюпок и, повернувшись к Васе, о чем-то хотели её предупредить. В тонущий кораблик ударила длинная, пологая волна. Он накренился, заскрежетал всеми своими железными частями, и в дверь рубки кто-то начал бешено колотить.

Василиса повернула голову и с ужасом увидела в иллюминаторе за закрытой дверью лица своих родителей. Она бросилась к запорам, попыталась их провернуть, но дверь заклинило, она словно вросла в стены рубки.

— Я не могу ее открыть! Не могу-у-у-у! — закричала Василиса и проснулась…

Рассвело. Раннее солнце било в окошко, разливая тепло по столу и половицам. Было тихо, как вдруг в дверь мерно застучал чей-то тяжелый кулак.

— Мама! Папа! — вскрикнула Вася, бросаясь к дверям, спотыкаясь о порожек и чуть не падая.

Трясущимися руками она спешно откинула щеколду, распахнула дверь и сделала шаг назад, испытав непреодолимое желание захлопнуть её обратно.

«Ну, вот и всё» — пронеслась в голове Стрешневой тоскливая мысль.

Пока ждете продолжение -загляните в книгу, которую я сам читаю:

Я попал в 1734-й год, на русский корабль.

Капитан здесь француз, офицеры — немцы.

Они решили сдаться. Я напомнил им, в чьей стране они служат: русские не сдаются.

Глава 24

Силантьич

За порогом стоял полицейский. Тот самый, которого Вася видела во время составления списков потерпевших кораблекрушение. Вблизи он выглядел более грозным, чем вчера, около госпиталя. Высокого роста, с крепкими руками и толстыми венами на кистях, он был одет в строгую, пригнанную форму. Широкий лоб, изможденный морщинами, как пахотное поле — следами плуга, слегка прикрывался козырькой форменной фуражки. Мясистый, крючковатый нос чуть нависал над густыми, седыми гусарскими усами с закрученными вверх кончиками. Выбритые до синевы щёки рассекались складками, возможно, представлявшими из себя в молодости очаровательные ямочки.

Но самое жуткое — прожигающие насквозь глаза служаки, повидавшего на своем веку столько разных людей, что рассказывать сказки было бессмысленно. Его пронзительный взгляд превратил Васю в зайца на мушке охотника.

Девушка с трудом подавила первый эмоциональный порыв — бежать, но даже легкое движение её глаз и рук было моментально считано этим «сатрапом самодержавия» и, скорее всего, крайне неверно истолковано. Полицейский нахмурился и шагнул вперед, нависая над Василисой, как грозовая туча над полевым цветком.

— Кто такова будешь?

«Ну, и что мне ему сказать? — тоскливо подумала Стрешнева, — Петина революционная версия не прокатит. Я — девушка Пети? Мы с ним познакомились во время кораблекрушения, когда его садануло по башке лебедкой! Еще неизвестно, что ему наговорит наивный Петя. Вдруг, исключительно в целях конспирации, он станет отрицать само моё существование? С него станется, подпольщик-многостаночник…»

— Ты что, девка, язык проглотила? — пророкотал над ухом полицейский, обдав Василису густой смесью запаха табака и чесночного «выхлопа».

Девушка вдруг поняла, что всё это время, занятая своими мыслями, не проронила ни слова.

— Немая, что ли? — продолжал полицейский генерировать версии.

И тут Вася под воздействием адреналина выдала то, от чего через секунду сама пришла в ужас.

— Сударь! — максимально холодно произнесла она, дерзко глядя снизу вверх в полицейские глаза, — мы с вами друг другу не представлены, а стало быть, общаться с вами я не могу!

Эстафета удивленного недоумения перешла к полицейскому. Его глаза расширились, а на лице отразилась бурная умственная деятельность человека, стремящегося переварить услышанное. Очевидно в рабочей слободке, где он нес службу, такой великосветский этикет не только не соблюдался, но и был неизвестен.

— Ты кто такая? — оторопело спросил страж порядка, пытаясь вернуть своему лицу грозное выражение.

Но Васю уже несло.

— Во-первых, не ты, а вы. Во-вторых, потрудитесь сами сначала представиться, объяснить причину своего вторжения на частную территорию и только потом интересоваться личностью присутствующей здесь дамы! — выпалила Стрешнева, чтобы потом, в зазвеневшей от напряжения тишине вспомнить фразу, услышанную от Дэна: «Ну, всё, Стрешнева, тебе пипец!»…

— Да ты!… Да я!… — суровый полицейский покраснел и начал закипать, как чайник.

— Силантьич! — раздался из глубины дома слабый, но хорошо различимый, сварливый голос бабы Груни, — ты что мне там внучку пугаешь? Совсем одичал в своём околотке, паразит!

Полицейский осёкся на полуслове, хмыкнул, отодвинул в сторону Василису и загрохотал сапогами по половицам, направляясь к бабе Груне.

— Грунюшка! Слава Богу, жива! А мне про тебя такого наговорили…- оправдывался он на ходу совсем другим, елейно-сахарным голосом.

Стрешнева оперлась спиной о косяк и медленно сползла по нему, примостившись на порожек. Во рту было сухо, как в Сахаре. Нос щекотали злые слезинки. Пальцы мелко дрожали, и Вася засунула их под себя, чтобы придавить всем своим весом. Сердце уже не билось, а трепетало в горле, болезненно отдаваясь в висок и затылок. «Еще один такой стресс и я — труп», — подумала она, делая быстрый вдох носом и длинный протяжные выдох через рот.

Единственным безмятежным человеком во время утренней побудки остался Петя. Он вообще не проснулся, лежал, свернувшись калачиком на лавке, прислонившись спиной к печке в том же положении, в каком вчера оставила его Вася. Пережитое за вчерашний день было настолько богатым на события, что молодой организм включил для отдыха всю резервную защиту.

За печкой о чем-то шушукались взрослые. Обрывки фраз долетали до прихожей. Вася решила, что невольно подслушивать нехорошо, и встала, всё ещё ощущая слабость в ногах. Она вышла на улицу, где ночью развернулась эпическая битва с применением лопатного оружия массового поражения.

Мрачный в вечерних сумерках, дворик утром выглядел гораздо веселее и уютнее. Развесистое, чисто южное дерево с несправедливым названием лох, похожее на плакучую иву, придавало ему пасторальный вид. Растение, окутанное дымкой серебристых листьев, свисающих кистями до самой земли, примостилось рядом с летней кухней. Над невзрачными цветами, источающими сладкий, ванильный аромат, стоял басовитый гул проснувшихся пчёл, а в него органично вплетались трели извечного соперника соловья — зяблика.

Васе захотелось забраться под плотную крону, напоминающую купол беседки, спрятаться за колкими ветками и наблюдать этот мир из-под укрытия, не вступая более ни в какие диалоги с местными жителями, чтобы не сболтнуть лишнего.

Постояв перед каскадом листьев, будто выточенных из серебра и создающих неповторимую игру бликов и теней, Василиса вздохнула, провела ладошками по лицу, желая сбросить наваждение, развернулась и направилась к летней кухне, где вчера вечером заприметила деревянную бадейку с чистой водой, накрытую аккуратной крышечкой. Зачерпнув глиняной кружкой прозрачную, живительную влагу, она с наслаждением утолила жажду, наполнила кружку второй раз и только после этого присела за стол, смакуя питьё, словно утренний кофе.

Утро только началось, а слободка уже просыпалась: хлопали двери, скрипели несмазанные ступицы, звякали ведра, кто-то отчаянно плескался и фыркал, где-то лениво переругивались, шаркали метлой, скребли железом по камню. В воздухе стоял запах горящих дров и готовящейся пищи.

'Спозаранок как-то легче, — размышляла лениво Вася, — даже после такой беспокойного ночи. Наверное, все потому, что новый день связан с надеждой на лучшее. Многие перемены в жизни случаются обычно по утрам. Ты просыпаешься или просто сидишь, ждешь, и вдруг что-то происходит. Всё плохое куда-то волшебным образом испаряется, все обиды и мысли, не дававшие покоя, исчезают! Ты смотришь на мир совсем другими, светлыми, чистыми глазами. Он выглядит не таким ужасным, каким казался еще несколько часов назад, но на сердце остается маленькое, противное пятнышко от большой, плотной пелены, сжимавшей и выворачивающей твою душу наизнанку еще вчера…