Леонид Комаров – Юность моя заводская (страница 21)
За спиной хрустнул снег. Она оглянулась и увидела Толика.
— Твои? — спросил он, протягивая варежки.
— Мои! — обрадовалась Оля.
Толик помог ей подняться. Они медленно, так как у Оли лыжа была сломана, направились в сторону города.
…На день рождения гостей собралось много. Приковыляли бабушка и дедушка «по маме», пришли дядя и тетя «с папиной стороны», впорхнули веселые подружки по классу и по дому и, конечно, явились Яша с Толей.
Яша был в новом костюме с модным белым галстуком. Он подарил имениннице хрустальную вазочку, наверно, очень дорогую, а Толя — маленького плюшевого медвежонка.
Гости расселись за столом. Папа налил в рюмки девочкам кагор, а они разохались, что им вино пить нельзя. Тогда папа пояснил, что кагор пьют только больные, и от него ничего не будет. А мужчинам налил вино покрепче.
Скоро за столом стало шумно и весело. Яша рассказывал остроумные истории, и все смеялись, особенно дядя, который с папиной стороны. А Толик катал в пальцах хлебный шарик, слушал и улыбался.
Потом папа включил радиолу и провозгласил:
— Вальс! Вечно юный вальс!
Яша танцевал с Олиной мамой, закружил ее совсем, как молоденькую. Мама запыхалась, потому что была очень полной, но все равно счастливо улыбалась, как двадцать лет тому назад.
На следующий танец Яша подхватил Олину подружку.
Оле было обидно, что не ее, но она не показала виду. Назло Яше она пригласила Толика. Тот смутился, говорил, что не умеет танцевать, и неуклюже переставлял ноги. Оля уверяла, что он танцует неплохо, но водила его сама. Все для того, чтобы позлить Яшу.
А Яша и не замечал ее. Он кружился то с одной девочкой, то с другой, то снова с Олиной мамой. И все шутил, смеялся, и гости тоже смеялись. Оле казалось, что все обращают внимание только на него, будто не она, а Яша был сегодня именинником.
Когда гости разошлись, Оля загрустила. Задумчиво остановилась возле подарков. Потрогала рукой вазочку, которую принес Яша. Свет причудливо переливался в гранях, и вазочка сверкала какой-то холодной полированной красотой. Оле даже почудилось, что это не вазочка, а сам Яша так сверкает.
Оля взяла в руки плюшевого медвежонка, маленького, коричневого, как негритенка, с розовым бантиком на шее. Глаза-бусинки, точно живые, уставились на Олю ласково и доверчиво. Оля потрепала Мишку за ушко, погладила пальцем по голове и с удивлением нащупала за бантиком на затылке бумажку. Вытащила ее, прочитала: «Хорошему другу Оле от Анатолия».
…Старинные стенные часы, которые папины родители подарили маме в день свадьбы, глухо и торжественно отбили два часа ночи. Любопытный месяц заглядывал в окно и видел, как Оля спокойно спала на восемнадцатом году жизни, а рядом на подушке, прижавшись к ее щеке, спал маленький плюшевый Мишка.
ВЕРА АНДРЕЕВНА
Вера Андреевна не торопилась домой. Она медленно шла по заснеженному поселку, смотрела, как в мглистое небо от бараков тянулись серо-сизые по безветрию прямые столбы дыма. Пушистые хлопья снега медленно спускались на землю, крыши, деревья. Корпуса бараков, трубы, деревья и столбы — все это резко выделялось на фоне девственной белизны. Ноги легко погружались в снег, точно утопали в пене.
Когда-то в молодости Вера Андреевна любила такие мягкие снежные вечера. Тогда еще был жив Борис, они подолгу гуляли по городу, крепко держась за руки. И он, всегда спокойный, с насмешливым взглядом, был возле нее. Она ощущала тепло его руки, слышала его дыхание… Изумительные вечера!
Теперь эта безветренная тишина будила воспоминания, наполняла тихой грустью. Мимо торопились люди: одни в магазины, другие — домой. У каждого свои заботы, свои хлопоты… Хорошо, когда дома кто-то ждет…
Вере Андреевне спешить некуда.
Сейчас, зимой, особенно тоскливо. В комнате — холодно, волков морозить впору. На оконных стеклах наросты льда, переходящие кверху в причудливые узоры. Когда в доме напротив зажигают свет, на них вспыхивают радужные искорки. Красивые такие. И будили они в Вере Андреевне радостное непонятное ощущение. Однако стоило отвернуться от окна, как из сумрака комнаты выступало одиночество.
Одиночество… Если бы Валерий был дома, тогда Вера Андреевна и печку истопила бы, и нажарила, и напекла бы всего. Для себя ничего делать не хочется.
«Может, письмо от сына есть? — подумала Вера Андреевна. — Нет, не должно. Неделя не миновала, как присылал. Не балует мать: два-три письма в месяц. Девушке, поди, чаще пишет».
Таня иногда забегала к ней, посидит, поговорит. Как-то фотокарточку принесла:
— Вот, Валера прислал.
Молча смотрела Вера Андреевна на сына, стриженого, в гимнастерке с погонами, да и сама не заметила, как уронила слезу.
— Вы разве не получили? — огорчилась Таня.
— Нет, не прислал он мне, — вздохнула обидчиво Вера Андреевна. Мать вынянчила, мать вырастила, а фотокарточку…
Таня съежилась, словно была виновата и заторопилась домой.
— Да ты посиди еще, Танюша, — спохватилась Вера Андреевна. — Сейчас чай пить будем. И не сердись. Сын ведь он мне.
А дня через два и сама Вера Андреевна получила письмо с двумя фотографиями: одна такая же, как у Тани, а на другой Валерий снят вместе с товарищем. Вера Андреевна купила красивые рамки с позолотой и поставила их на столике возле кровати. Спать ложится — посмотрит на сына, утром встанет, — а сын уже глядит на нее добрым, открытым взглядом.
Однажды, проснувшись, Вера Андреевна удивилась. Вечером перед рамкой с фотографией положила книгу, которая загородила нижнюю часть лица Валерия. Утром же открыла глаза и увидела, что у сына глаза спокойные, внимательные, чуть насмешливые. Точно такие же, какие были у мужа. И будто не сын смотрел на нее с фото, а Борис. Она поспешно отодвинула книгу: нет, Валерий! Прикрыв снова ладонью нижнюю половину фотографии — опять увидела глаза мужа. «Подумать только! — воскликнула Вера Андреевна. — У Валерки взгляд, как у отца!» Пока Валерий был маленький, она как-то не замечала этого взгляда. «Боже мой! — повторила Вера Андреевна. — Он совсем уже взрослый… Мой мужчина!»
Валерка!.. После смерти мужа, он стал единственным утешением и радостью. Для него она не жалела ничего, отдавала все — заботу, любовь, потеплей одежку, кусок, какой получше. Бывало, в войну, в голодную пору, принесет ему полную эмалированную кружку каши, сама съев лишь ложки две-три. Спасибо тете Шуре, поварихе! Наложит в кружку каши, завернет в бумагу и шепчет:
— На-ка твоему парню.
Когда мать возвращалась с работы, Валерка первым делом заглядывал в кружку и всегда находил там кашу, обильно политую маслом. Вылижет кружку начисто и довольно скажет:
— Хорошая эта тетя Шура! — и добавит: — Мам, ты не забудь завтра взять с собой кружку.
Старая эмалированная кружка! Зеленая с белыми вкраплинами, она до сих пор стоит на кухонной полочке. Уж дно пооблупилось, а все не выбрасывает ее Вера Андреевна. Пусть лежит, как память.
Большой радостью было для Веры Андреевны то время, когда сын пошел в школу. Прибежит, бывало, раскрасневшийся, радостный и кричит с порога:
— Мама, я пятерку по арифметике получил! Знаешь, арифметика самый хороший предмет.
— Это почему же самый хороший? Наверное, потому, что пятерку поставили? А естествознание? Уж это, верно, самый никудышный?
По естествознанию Валерий приносил иногда двойки. Вера Андреевна догадывалась, когда сын получал плохую отметку.
— Ну-ка, дай дневник.
Насупится Валерий, нехотя вытащит дневник и ждет, готовый выслушать материнские упреки.
Однажды вызвали Веру Андреевну в школу. С тревогой шла она туда. В вестибюле ее встретила директор школы и сказала:
— Ваш сын сегодня разбил нос товарищу. И, понимаете, не желает извиниться.
Вера Андреевна с недоумением пожала плечами и растерянно ответила:
— Не понимаю, что с ним случилось. Раньше ни с кем не дрался.
Во время перемены классная руководительница привела в кабинет директора Валерика. Увидев мать, он смутился и покраснел. Ему было стыдно перед ней, но он упрямо молчал и смотрел куда-то в угол.
— Что случилось, Валерий? Почему ты ударил товарища?..
Валерик молчал.
— Мне стыдно за тебя! Иди сейчас же извинись.
Валерик опустил голову, старательно разглядывая отодранную от письменного стола деревянную планку.
— Что же ты стоишь?
— Не буду я перед ним извиняться, — тихо проговорил Валерик. — Он сам виноват. Он дразнил Мишку безногого.
Вера Андреевна чуть заметно улыбнулась. Конечно же, он прав! В душе она одобрила его, но вслух сказала:
— Чтоб это было последний раз!
…Снег падал и падал. Над поселком быстро сгущались сумерки, загорались огни. Морозец крепчал, пощипывал руки, щеки, нос. Открывая дверь комнаты, Вера Андреевна по привычке заглянула в почтовый ящик. Сквозь дырочки заметила письмо. От кого бы это? Она торопливо достала пакет. Адрес на конверте был написан незнакомым почерком. Не раздеваясь, Вера Андреевна распечатала конверт, с тревогой подумав, не случилось ли чего с сыном? Села на стул и принялась читать:
«Уважаемая Вера Андреевна!
В нашей части проходит службу Ваш сын Валерий Истомин. С первых дней службы он зарекомендовал себя дисциплинированным воином. За добросовестную службу Валерий имеет пятнадцать поощрений командования. Он пользуется заслуженным уважением своих товарищей, и они избрали его членом комсомольского бюро части. Недавно ему присвоено воинское звание младшего сержанта. Вы можете гордиться своим сыном — он вырос настоящим человеком, преданным партии и Родине!