Леонид Комаров – Юность моя заводская (страница 15)
Вечером заходил Саша Ковалев. С неизменной своей круглой улыбкой. Познакомился с матерью и Женькой, повернулся ко мне:
— Ты чего захандрил? Не годится! Ну, здравствуй! Как чувствуешь? Неважно? Ничего, поправишься.
— Садитесь, пожалуйста, — предложила мама. — Я давно собиралась к вам в цех зайти, поразузнать, как мой Сережа трудится, да времени не выберу. Забот, знаете, полон рот.
Я умоляюще посмотрел на мать.
— А что? Может, ведешь себя не так?
— Что вы! — улыбнулся Ковалев. — Сергей работает хорошо. Скоро у нас откроются курсы повышения квалификации. Его обязательно пошлем, пусть разряд повышает.
— Спасибо.
— Я, право, тут ни при чем. Он сам молодец.
— Что нового? — спросил я Сашу.
— Да нового-то как будто ничего такого нет. Ребята привет передавали. Сушков сегодня приходил проситься обратно на участок. Дал слово, что исправится. Решили принять.
Ковалев просидел около часу, разговаривал со мной, с мамой. Она высказывала ему свое беспокойство по поводу того, что я не учусь и что она очень хотела бы, чтобы мы с Женькой стали образованными людьми. Ковалев понимающе кивал головой.
Когда он ушел, мать сказала:
— По-моему, твой мастер душевный человек.
— Да, — согласился я. — У нас его уважают.
Однажды, — было это в середине сентября, — Костя Бычков не вышел на работу. В конце смены Ковалев попросил меня зайти к нему и узнать, что случилось.
Я застал его в общежитии. Костя сидел за столом один, подперев голову руками и глубоко задумавшись. Он даже не обернулся, когда я поздоровался. Костя был чем-то взволнован.
— Ты болен? — спросил я.
Костя не ответил и не пошевелился.
— Что ж случилось? — тронул я его за плечо.
— В армию забирают…
— В армию?! Расскажи толком.
— Чего рассказывать? Вчера получил повестку. Был в военкомате, прошел комиссию. Через неделю отправка.
— Куда?
— Не знаю. Не сказали. Выдали бумагу на расчет и все…
Уезжая, Костя распродал свои немудреные пожитки и кутил всю неделю до отправки.
— Э-э! Веселись душа и тело — вся получка пролетела! — кричал он.
— Костя, брось пить, — уговаривал я. — Давай лучше поговорим о чем-нибудь.
— Поговорим?.. А о чем нам с тобой говорить!.. Не с кем мне говорить!.. Нет у меня никого, понимаешь?! Никого! Один я на белом свете…
Лицо у Кости вдруг перекосилось, словно от боли, голова упала на стол, и он заплакал.
Я сидел рядом и не знал, что делать: то ли утешать, то ли ругать. А Костя всхлипывал, как ребенок.
Я понял причину такого настроения. Не имея ни родных, ни близких, Костя привык к своей нынешней жизни и боялся потерять связь с тем, что стало для него в последние годы, может быть, единственной привязанностью — завод и товарищи.
Ходил провожать Бычкова на вокзал. Было много народу. Ребят провожали весело, с песнями и музыкой. Гармонисты не жалели сил, девчата голосисто распевали частушки, звонко выстукивая каблучками по асфальтовому перрону задорную дробь:
Костя был трезв, задумчив. Изредка он оглядывался по сторонам.
— Васька обещал прийти, да что-то нету…
Вскоре к эшелону прицепили паровоз, и началась посадка в вагоны. Молодой лейтенант торопливо бегал по перрону и отдавал приказания сопровождающим солдатам. Поднялась суета, крики, слезы.
Перед самой отправкой прибежал запыхавшийся Ковалев.
— Думал опоздаю… Успел! Ну, как устроился?
— А чего устраиваться? — хмуро ответил Костя. — Сяду в вагон, и увезут куда надо.
— Это, конечно… Да! Чуть не забыл. — Он вытащил из-за пазухи небольшой сверток и протянул Косте: — Держи…
— Что это?
— Тебе. От нас, заводских…
Костя взял в руки сверток. Губы его по-детски дрогнули, и он крепко обнял Сашу. Они расцеловались несколько раз, крепко по-мужски. Потом Костя обнял меня, и мы расцеловались. Что-то дрогнуло в груди, и я с трудом выдавил:
— Пиши. Не забывай.
Костя кивнул головой и пошел не оборачиваясь, высокий, ссутулившийся, в хлопчатобумажной спецовке, в фуфайке и шапке.
Паровоз дал гудок, вагоны вздрогнули, лязгнули буфера и эшелон медленно покатил вдоль перрона. Призывники, стриженные наголо, высовывались в широкие двери теплушек, махали кепками. Провожающие шли, пока можно было, рядом с поездом и тоже махали. Кричали не разберешь что. Где-то захлебывалась гармошка. Я смотрел помутневшим взглядом вслед уходящему поезду, который увозил Костю Бычкова, рабочего парня, моего друга. Поезд скрылся за привокзальными строениями. Прощальный гудок. Тающий столбик пара.
Обратно возвращались с Ковалевым. Он был задумчив, не такой, как раньше. До этого я считал его только мастером, хорошим парнем. А теперь, после проводов Бычкова, что-то большее связало нас. Разлука с нашим товарищем по работе? Нет, не одно это. Бывает иногда так, знаком с человеком давно и, вроде, многое о нем знаешь, и вдруг открывается в нем самое-самое важное, чего не замечал до последнего момента. Важное — это человечность, чуткость, доброта.
Внимание к человеку всегда волнует до глубины души.
Сентиментальность? Нет! Колька Галочкин, наверное, по этому поводу изрек бы цинично:
«Ба! Как трогательно — внимание!» — или что-нибудь в этом роде. — А! Что Колька понимает?!
Через полмесяца я получил от Кости письмо, в котором он писал:
«Здравствуй, друг Серега!
Вот я и солдат.