Леонид Комаров – Три ролика магнитной ленты (страница 40)

А Миха попятился, не сводя глаз с рухнувшего Мохова. Из Васькиной головы, заливая лицо и одежду, сочилась струйка крови. Миха вжал голову в плечи, опустил руку в карман пиджака, пряча тот предмет, которым только что нанес Ваське удар. Он боком ринулся к двери, но сзади кто-то сильный навалился на него и стал выворачивать за спину руки. Миха не успел ни вырваться, ни обернуться и с приглушенным стоном плюхнулся на пол, придавленный сверху.

— У, гады! — прохрипел он. Голова, как в тисках, была зажата в чьих-то коленях.

Вывернули карманы. На пол вывалился кастет.

— У, дешевки! — задыхаясь, хрипел Миха. — Всем клеймо поставлю…

Сильные руки подхватили и поставили Миху на ноги. Он обернулся и увидел перед собой Рогова, а за ним толпу парней. Миха рванулся, хотел боднуть Рогова головой, но тут же получил оглушительный удар кулаком в челюсть и повалился на пол.

— Ишь ты, еще пободаться захотел. — Рогов разжал кулак и встряхнул ладонью.

Миха неловко поднялся с пола.

— Убью, матросик. Попомни мое слово…

Приехала скорая помощь, и Мохова унесли. Потом прибыла милицейская машина. Составили протокол, записали свидетелей и увезли Миху.

Комната отдыха опустела. Столы и стулья разбросаны в беспорядке, скомканная бордовая скатерть валялась на полу под сломанным стулом.

Римма оцепеневшая от ужаса, стояла в углу комнаты и широко открытыми глазами взирала на весь этот погром.

Однажды я все же решился прокрутить Мокеичу свои записи.

— Хочу тебе кое-что показать, Мокеич, — сказал я. — Ты можешь уделить мне один час?

— Конечно! Есть что-нибудь интересное?

— По-моему, да. Пройдем в аппаратную.

Я не питал надежды на то, что Мокеич одобрит мой труд, но все же теплилось «а вдруг!».

Мокеич удобно устроился в кресле. Я установил на диск магнитофона первый ролик и нажал кнопку пуска.

Мокеич слушал с непроницаемым лицом. Никогда нельзя было понять — одобряет он или порицает, нравится ему или не нравится.

Время от времени я останавливал магнитофон и делал дополнения, разъяснения, комментарии.

Наконец, третий ролик переместился с одного диска на другой и я нажал кнопку «стоп».

Мокеич продолжал молча сидеть в кресле и смотрел на меня бесстрастным взглядом.

— Ну и что? — спросил я.

— Нет, это я хочу задать тебе вопрос «ну и что?». Что ты хочешь всем этим сказать? Ты, ровным счетом, ничего нового не открываешь. Миллионы молодых рабочих живут в общежитиях, трудятся на заводах и фабриках, каждый день встречаются с массой острых проблем. Найдут ли они ответы на свои вопросы вот в такой радиопередаче? Найдут ли решения поставленных перед ними задач?..

— А разве мы должны давать решения? Да и можем ли мы здесь решать проблемы завода?!. Даже если бы мы очень этого хотели, то все равно не смогли бы, потому что это делается только там, на заводе, в цехе, в общежитии. Мы можем лишь помочь тем, что обратим внимание руководителей, общественности на наиболее острые, нерешенные вопросы. Неужели это не понятно?!

— И другое, — продолжал Мокеич, пропустив мимо ушей мои доводы. — Кого ты здесь показываешь? Рецидивиста Миху, его «шестерку» Мохова, затем этого философствующего лодыря… как его?.. Богодухова, потом — комендантшу… Мастер Дрожжин — беспомощный брюзга… А кого ты им противопоставляешь? Демобилизованного матроса Рогова? Воспитательницу Римму, которой надо бы идти в пионервожатые? Или Шлентова?..

— Дело разве в этом? Ты сейчас, по-моему, удачно определил типы. Этого я и хотел добиться. Если люди, наши радиослушатели, увидят, что плохо, где плохо, то непременно должны задуматься, что нужно сделать, чтобы стало лучше. Заставить думать — вот в чем мне видится наша задача…

— Но мы обязаны также сказать, что нужно делать, как поступить…

— Выдать рецепт. Посидеть тут, попить чаю из термоса и подать готовые советы, да?..

16

Мохов не приходил в сознание почти сутки. Череп оказался проломлен, врачи находили сотрясение мозга. Лежать придется долго, сказали они.

Спирина (такова фамилия Михи) посадили в КПЗ и начали следствие. В качестве свидетелей привлекли всех, кто имел к этому делу хоть малейшую причастность.

Я ходил в прокуратуру, объяснил свое косвенное отношение ко всему этому и попросил, если можно — присутствовать при допросах и познакомиться с кое-какими документами. Мне сказали, что будет видно, и тоже включили в список свидетелей.

После этого происшествия в общежитии разбиралась и заводская общественная комиссия. И поскольку на Махлакову было много жалоб, ее с работы сняли. Вместо нее прислали отставного майора, пожилого человека с крупной седой головой, бывшего интенданта Николая Васильевича Корбова. В общежитии его встретили с любопытством и уважением — на кителе в два ряда орденские планки. Он не гремел, не кричал, ходил по комнатам, знакомился с ребятами, расспрашивал о личном, о нуждах, о жалобах.

Комендантские обязанности, в общем-то несложные, Николай Васильевич освоил быстро. Многолетняя армейская привычка проводить политинформации побудила его, отнюдь не по обязанности, собирать в комнате отдыха ребят и проводить беседы. Римма буквально сияла от счастья.

К ней он обращался так:

— А не сделать ли нам, доченька, то-то и то-то.

Одним словом, наступила совсем другая жизнь.

Как-то повстречал Махлакову.

— Ну, скажите, где тут справедливость? — басила она. — Плохо я работала, да? Не справлялась? Да я сил своих не жалела, всех неплательщиков искоренила, порядок — во как! — держала! — Махлакова потрясла кулаком. — А теперь что? меня же с работы сняли…

Она быстро-быстро заморгала, губы ее задрожали, по щекам покатились слезы, и она вдруг тонким, писклявым голосом запричитала:

— Ты, говорят, Махлакова, не годишься на комендантской должности. Чуткости, мол, в тебе нет…

Она быстро смахнула слезы краем платка, лицо ее снова стало грозным, а голос басовитым:

— Какая тут еще чуткость мотет быть?! Не ценют они добросовестных работников… Перевели теперича меня в баннопрачечный комбинат. Вот она, людская-то благодарность!

17

На допросы Спирина меня не пустили. Но дали прочесть протокол.

— Он — рецидивист, отходящий от «дела». Говорят, к сорока годам многие, кто выходят на волю, бросают «дело» и приспосабливаются к «честной» жизни. Для большинства из них честная жизнь — понятие относительное.

Вскрылось, что хотя Спирин и оставил «фатеры» и вокзалы, но промышлял на заводе, «шмонал» по складам и цеховым кладовым — таскал краску, олифу, инструмент и даже запчасти к машинам, за которые на селе хорошо платили механики.

Дело на него собиралось солидное, и, похоже, ждал немалый срок заключения.

Смотрел я и протоколы допросов свидетелей.

Богодухов (имя — Роберт) никогда не судился. Связь со Спириным случайная — по работе, общежитию. Вырос в детдоме. Родственников — никого. Может, где-то и есть, но он о них ничего не знает. Отец был на фронте, пропал без вести. А мать погибла. Трагически. Не на фронте — здесь в тылу.

…Это случилось зимой сорок второго — сорок третьего года. Зима была лютой. В доме — ни поленца, ни комочка угля. Его давали только по талонам.

А что полтонны угля? И до нового года не хватало. Дымом вылетал в трубу. Да и разве то был уголь? Прежде, чем в печку сыпать, приходилось его мочить водой, чтобы комками слежался. Горел он плохо: ни огня, ни жару — шаит себе да шаит, чад один.

В те годы все, что можно было жечь, шло в топку: деревянные заборы, старые книги, старая поломанная мебель, садовые скамейки — все!

Ходили люди собирать уголь по комочку, по крупинке вдоль железнодорожных путей.

Отправилась и мать Богодухова. Закутала четырехлетнего Робку, усадила в большие железные сварные санки, в ноги ему мешок бросила и повезла к станции, к сортировочного горке, где останавливались составы с углем. Выехала засветло. К сумеркам вдоль путей, между шпал насобирала всего-навсего с полведра. Видно, побывали люди недавно, подчистили.

Мимо проносились составы, обдавая гарью и паром. Всякие составы, только не с углем.

Ноги застыли, руки закоченели, но домой с пустым мешком возвращаться не резон.

С надеждой глядела мать на каждый состав, изучала каждый вагон — не с углем ли?..

Чтобы не таскать по путям сына в санях, оставила его в стороне от дороги, а сама взяла мешок и пошла промышлять.

Один состав притормозил, сбавил ход. Вагоны все высокие: что в них — не видать. Вскарабкалась мать по металлическим лесенкам на один вагон — пусто… Пропустила несколько вагонов, снова вскарабкалась — не уголь, кокс. Люди говорили, от него еще больше жару, если с углем вместе жечь. Вытащила мешок из-за пазухи и быстро-быстро стала накидывать шершавые серые комки. С полмешка накидала… Состав резко дернулся, нога со ступеньки соскользнула… Ей бы бросить мешок да руками схватиться за борт вагона, а она в мешок крепко обеими руками вцепилась. Так и ухнула вместе с ним вниз…

Через два дня похоронили ее цеховые да соседи. Робку нашли с помороженными руками. Подобрал его железнодорожный обходчик.

…Так рассказывали. Так и запомнил Роберт Богодухов. А как было на самом деле — кто знает?..

…Мы идем вдвоем по зимней улице. Под ногами мягкий, только что выпавший снег, ноги погружаются, словно в пух. Стволы деревьев с одной стороны, с северной, залеплены снегом. Небо — серая мгла.