Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 1 (страница 13)

– Вы думаете, гамма-излучение – это страшно? Страшно – это когда эта «частица» в леопардовых лосинах начинает из тебя энергию сосать. Ты ей – квант внимания, а она тебе – аннигиляцию мозга своими расспросами про «где ты был». Это же физика, милейший! Чистое плотское взаимодействие. Какая там, к черту, душа? Столкнулись, потерлись, высвободили энергию в виде нецензурного вопля и разлетелись фотонами по разным кабакам.

Платон Пантелеймонович уже не помешивал кофе, он яростно чертил ложкой по столу.

– Вся Вселенная – это одна большая грязная коммуналка, где все хотят только одного: схлестнуться с противоположным зарядом, чтобы искры полетели. А бабы – они же как черные дыры: сначала аннигилируют твою зарплату, а потом коллапсируют в сторону соседа по лестничной клетке. Физика – сука, молодой человек. Против природы не попрешь: встретил, зажал в углу, произошел квантовый скачок – и вот ты уже пустой, как барабан, и без штанов. Вот вам и весь закон сохранения массы, мать его за ногу.

Студент спешно захлопнул учебник и ретировался. Платон Пантелеймонович остался сидеть один, тяжело дыша и глядя на пятно от кофе, которое медленно расплывалось по скатерти, напоминая ему очертания чего-то крайне непристойного и глубоко научного.

– Да… – выдохнул он. – Вселенская трагедия взаимодействия субстанций. Официант! Еще чашку этого лактозного дегенеративного напитка.

Аннотация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, словно внутри него совершалось таинство пресуществления духа. На коленях у него покоился увесистый том Гегеля, а взгляд, затуманенный высокой скорбью о несовершенстве бытия, блуждал по лепнине потолка. Казалось, господин Похотливый не просто пьет ячменный суррогат, а впитывает мировую эманацию разума.

– Мироздание, – шептал он, – есть лишь тонкая аннотация к ненаписанному манускрипту Творца.

Собственно, именно аннотация была предметом его нынешних медитаций. Платон Пантелеймонович ценил этот жанр за лаконичность и строгость. Он мысленно читал лекцию невидимой аудитории: «Господа, аннотация – это краткая характеристика документа, его содержания и назначения. Она должна отвечать на вопросы: о чем говорится в тексте? Какова его новизна? Для кого он предназначен? Это квинтэссенция смысла, сжатая до состояния сверхплотной звезды, где нет места лишнему прилагательному, лишь сухая кость факта...»

В этот момент за соседним столиком официантка неловко взмахнула салфеткой и уронила на пол вазочку с тремя алыми гвоздиками. Вода брызнула на лакированные штиблеты Платона Пантелеймоновича.

Мир треснул. Высокий штиль качнулся и пополз вниз, как мокрые обои.

– Вот! – вскричал Похотливый, указывая пальцем на лужу. – Типичный пример нарушения структуры! Вы, милочка, сейчас выдали не аннотацию к сервису, а вульгарный синопсис хаоса. А почему? Потому что в вас, как и в любой современной девке, нет внутреннего каталогизатора. Вы же как та «Критика чистого разума» в мягкой обложке – снаружи претензия, а внутри...

Он подался вперед, и его глаза, еще минуту назад лучившиеся светом познания, подозрительно замаслились.

– Вот взять эти гвоздики. Вы их зачем сюда воткнули? Для эстетики? Вранье. Это же чистый фрейдизм в кратком изложении. Любая баба – она ведь как аннотация к научно-популярному альманаху «Веселый сеновал». Глядишь на нее: обложка приличная, шрифт с засечками, обещает «глубокое погружение в предмет исследования». А на деле? На деле все сводится к тому, чтобы затащить честного эрудита в свою нередактируемую спальню и там устроить деконструкцию смыслов.

Голос Платона Пантелеймоновича стал хриплым, а лексика окончательно утратила академический лоск.

– Ты думаешь, я не вижу, как ты бедром крутишь, подтирая воду? Это же ты мне транслируешь: «Ознакомьтесь с кратким содержанием моих панталон». Тьфу! Дикая природа. Женщина – это ведь не текст, это подстрочник с кучей опечаток. Сначала она тебе строит из себя куртуазный роман с золотым обрезом, а стоит подойти поближе – там сплошной мат, немытая посуда и требования алиментов.

Он брызнул слюной на «Феноменологию духа».

– Гляньте на нее! Стоит, глазами хлопает. А в голове-то небось уже составила резюме: как бы этого старого хрыча развести на экзистенциальный ужин с продолжением в хрущевке. Все вы такие – сначала «ах, какая аннотация, какой слог», а потом лезете своими потными ручонками в святая святых, в мужское одиночество, и требуете, чтоб вам там «главную мысль» демонстрировали по три раза за ночь без перерыва на обед. Похоть, кругом одна голая, неприкрытая похоть, замаскированная под приличный общепит!

Платон Пантелеймонович рывком встал, захлопнул книгу, прищемив воображаемый смысл бытия, и, не заплатив за кофе, вылетел на улицу, бормоча под нос что-то о «недопустимости использования сниженной лексики в приличных оглавлениях».

Аномия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с тем выражением скорбного достоинства, с каким античные философы созерцали падение нравов. Его пенсне, казалось, держалось на переносице исключительно за счет внутреннего высокомерия. В руках он сжимал свежий номер газеты, заголовки которой кричали о распаде моральных скреп и социальной дезориентации.

«Аномия-с, – мысленно прошелестел Платон Пантелеймонович, смакуя каждый слог, как дорогой ликер. – Истинная, хрестоматийная аномия по Дюркгейму. Состояние общества, при котором старые нормы уже не действуют, а новые – сущие пустяки, не способные сдержать хаос. Социальный вакуум, где ценности превращаются в пыль, а человечество бредет в тумане безнравственности, утратив ориентиры».

Он обвел взглядом зал. Его возмущало все: и чересчур яркие обои, и то, как официант небрежно ставит чашку. Это и было наглядное пособие по аномии – когда иерархия рушится, и каждый кухонный мужик мнит себя равным аристократу духа.

В этот момент за соседним столиком произошло роковое событие: молодая дама в слишком коротком, по мнению Платона Пантелеймоновича, пальто, потянулась за сумочкой и случайно опрокинула солонку.

– Ах, простите, какой беспорядок! – воскликнула она, кокетливо рассмеявшись.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его лицо пошло пятнами, а эрудиция дала резкий крен в сторону бездны.

– Вот оно! – выдохнул он, и голос его из бархатного баритона превратился в хриплое шипение. – Видите? Это и есть крах регуляции! Вы рассыпали соль, сударыня, но в условиях аномии это не просто примета к ссоре. Это символ того, что ваши инстинкты больше не сдерживаются общественным договором. Когда старые правила летят к чертям, у женщины первым делом чешется... совесть! А следом за совестью – все остальное.

Дама испуганно замерла, а Похотливый уже вошел в раж, подавшись вперед и обдавая ее запахом вчерашнего коньяка.

– Вы думаете, я не вижу, к чему ведет этот ваш социальный распад? Аномия – это когда баба перестает чувствовать узду морали и начинает искать, обо что бы почесать свою природную похоть. У вас же в глазах не Дюркгейм, у вас там желание, чтоб вас в подворотне прижали! Раз нормы пали, значит, можно и юбки задирать выше ушей, и в коленках слабнуть при виде любого прохожего кобеля.

Он ударил кулаком по столу, расплескав свой кофе.

– Вся эта ваша свобода – просто ширма для того, чтоб безнаказанно блудить! Раньше-то хоть стыд был, а теперь – аномия! Хотите, чтоб за углом вас каждый встречный-поперечный за филейные части щупал, потому что «ценности девальвированы»? Да вы же спите и видите, как бы в этой куче навоза, в которую превратилось общество, найти себе жеребца погрязнее, чтоб он вас...

Платон Пантелеймонович внезапно запнулся, увидев, как официант берет его за локоть. Пенсне съехало набок, явив миру мутный, горячечный блеск глаз.

– Куда вы меня тащите? – взвизгнул он. – Это репрессия! Это попытка искусственно навязать порядок там, где царит биологический зуд! Она же хочет, я по лодыжкам вижу – она жаждет тотального падения!

Когда его выставляли за дверь, Платон Пантелеймонович продолжал выкрикивать что-то о дезорганизации коллективного сознания, перемежая научные термины описанием таких анатомических подробностей, от которых даже у автомобилистов краснели уши.

Антагонизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично курировал подписание Версальского мира. Его пенсне, казалось, удерживалось на переносице исключительно силой интеллектуального превосходства. В блокноте он аккуратно выводил заголовок будущей статьи: «Метафизика антагонизма как основа мироздания».

– Антагонизм, – шептал он, смакуя каждый слог, – это не просто вражда. Это высокая диалектика противостояния. Как огонь и вода, как свет и тьма, как Гегель и здравый смысл. Это борьба противоположных сил, в которой рождается искра бытия. Без антагонизма, друзья мои, история – лишь пресный кисель.

В этот момент за соседним столиком случилось фатальное: официант, неловко взмахнув подносом, уронил сахарницу. Фарфор звякнул, и белоснежные кубики рассыпались по полу, прямо к лакированным штиблетам Платона Пантелеймоновича.

Он замер. Его взгляд, только что созерцавший горние выси, медленно сполз вниз, к сахару.