Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 85)
— Меня зовут Евдокией Семеновной, — назидательно проговорила Цурикова. — Я не гоню вас, наоборот. Прошу пройти в комнату. Вот сюда, пожалуйста. Мой брат жив? Счастлив?
— Ваш брат проживет сто лет и умрет по ошибке, — махнув рукой, ответил Грин. — Как относительно самоварчика, Евдокия Семеновна? У меня болит голова, я страшно устал.
— Сию минуту! Сию минуту! Мой брат говорил вам, к кому вы идете, иначе выражаясь, — вы знаете, чем я занимаюсь?
— О, да! Он мне сказал, что вы с утра до вечера тасуете колоду карт и иногда, от скуки, распродаете свое имущество. Дорогая Евдокия Семеновна! Я человек застенчивый. Я много говорю только потому, что, в сущности, я очень необщителен и скрытен. Я умолкаю. Мы поговорим за самоваром. Я не ел со вчерашнего утра. Не спал двое суток. Курю только то, что оставляют доброхоты. Я пройду в комнату. Может быть, я сразу же усну. Вы меня разбудите…
Квартира была велика. Грин вошел в спальную, увидел неубранную постель, полуприкрытую ширмами, и, брезгливо поморщившись, прошел в соседнюю комнату. Окинув ее взглядом, остановился и, вздохнув, сказал:
— Ага!
Он попал в мастерскую гадалки, в ее рабочий кабинет. Все стены этой большой комнаты были увешаны портретами царей, цариц и полководцев, олеографиями и зеркалами. Посередине комнаты стоял круглый стол, накрытый черной скатертью, в квадратной стеклянной коробке на бархатном донышке лежала колода карт. Над столом висел на цепочке длинный крокодил с разинутой пастью, на платяном шкафу сидела сова, не живая, конечно. Живой кот Маркиз ходил по следам Грина, предупредительно выгибаясь и мурлыча.
Грин подумал: «Где-нибудь тут должен быть и человеческий череп, а то и весь скелет. Ух, и обстановочка, ай-ай!»
Череп отыскался на этажерке среди фарфоровых чашек, статуэток, бокальчиков. На всех трех полках этажерки стояли книги в добротных кожаных переплетах. Грина заинтересовало, какие тут могут быть книги, он присел на корточки и прочел фамилии авторов на корешках: Шеллер-Михайлов, Вербицкая, Крыжановская-Рочестер, Нагродская, Вернер, Крестовский, Поль де Кок, «Краткий курс гипноза и внушения на расстоянии».
Кот присел подле Грина, он внюхивался в названия и фамилии и пофыркивал.
— Ой, куда вы забрались! — с неподдельным испугом воскликнула Евдокия Семеновна. Она уже успела надеть капот с кружевами, причесаться. Она отражалась в дюжине зеркал, двенадцать Гринов и двенадцать котов расположились вместе с нею в трюмо и голубоватых венецианских глубинах, игравших всеми цветами радуги.
— Забрался в вашу токарную мастерскую, прошу прощения, — сказал Грин, деликатно отступая к стенке. — Уют и роскошь, мадам! Не хватает царских врат и паникадила. Изумительно, мадам!
— Меня зовут Евдокией Семеновной, — я не люблю, когда меня называют мадам. Я извиняюсь!
— Мадемуазель! — поправил себя Грин.
— Евдокия Семеновна, — настаивала Цурикова. — Впрочем, я еще не замужем.
— Запишем и сохраним навеки, мадемуазель Ленорман! Что вам всего больше понравилось в сочинениях высокоталантливой Вербицкой? Ах, слог, стиль, язык!.. Переплет и картинки!
— Вы знаете издание с иллюстрациями? — спросила Евдокия Семеновна.
— Еще как! Я перелистывал его вот этими пальцами. Отличные иллюстрации! Гравюры Ходовецкого и автотипии Ботичелли. Волшебное издание! Как дела с самоварчиком?
— Минут через десять я попрошу вас в столовую, — продекламировала Евдокия Семеновна и вышла из комнаты. Грин взял кота на руки, подкинул его, поймал и кинул на кушетку.
— В открывающейся ситуации можно будет узнать грядущее и насытиться в настоящем, Васька! — воскликнул Грин. — Господи! Сюжеты, сюжеты и самовар!..
И вдруг загрустил. Без всякого повода и причины. Как будто все хорошо: кончилась военная служба, отпустили домой, — в документах, правда, после слов «уволен в первобытное состояние» рукою писаря добавлено: «в отпуск по расстроенному здоровью…» Но это ничего не значит. Голова переполнена замыслами. Хочется работать, работать, работать.
Вот письмо от доброго друга и прекрасной души человека Анатолия Вермонта. Настоящая фамилия его Ферапонтов, он пишет стихи и где-то выступает с ними. В письме своем он сообщает, что Алексей Максимович Горький, собирая и организуя литераторов и литературу, включил Грина в первоочередной список нуждающихся в помощи. «Приезжай и являйся к Горькому. Получишь паек и работу. Илья Абрамыч, кстати, помер от разрыва сердца во время обыска. Твои друзья Федя и Оленька здравствуют благополучно, своего сына они назвали в твою честь Александром…»
Отчего же так грустно?
— Поди к черту, Васька! — сказал Грин Маркизу, и тот послушно отошел, прыгнул на стол, забрался на крокодила и разлегся на его длинном, высохшем теле.
— Почему так сильно болит голова, знобит и в то же время жарко? Что со мною?
Он прилег на кушетку, вытянулся, но так было неудобно, он повернулся на бок, закрыл глаза, воображение свое заставил работать, но сию же минуту утомился, открыл глаза и в испуге привстал: на спинке кушетки сидела белая мышь. Она умывалась лапками. Грин закрыл глаза.
«Почудилось, — подумал он и снова лег. — Заболел, белые мыши мерещатся…»
Он полуоткрыл глаза, взглянул. Белая мышь сидела и умывалась. Грин кликнул кота:
— Васька! Смотри — мышь! Бери ее, бери!
Маркиз продолжал похрапывать на крокодиле. Белая мышь продолжала умываться. Грин поднялся с кушетки, схватил мышь, подошел к окну, растворил форточку и выбросил Княгинюшку на улицу.
— Заболел, — подумал он. — Самая обыкновенная серая мышь превратилась в белую. Что это со мною? Сюда ехал — все было как будто ничего… Да и мышь… Она вроде бы живая, теплая…
Ему хотелось пить и есть. Ему хотелось раздеться, вымыться, — три месяца он не был в бане, тело чесалось и ныло. Хотелось лечь, закрыть глаза, ни о чем не думать.
Его мучила жажда.
— Эй, вы там! Как дела с самоваром? Будет он готов когда-нибудь?..
В комнату вошла Евдокия Семеновна и пригласила Грина в столовую. Она поставила перед ним на столе стакан чая. Грин жадно потянулся к нему и выпил тремя большими, судорожными глотками. Попросил еще.
— С халвой, сахаром, конфетками? — спросила Цурикова.
— Откуда у вас конфетки? — удивился Грин. — Люди голодают, а вы… Простите, не обижайтесь, просто любопытно…
— Нисколько не обижаюсь на вас, напротив!
— Даже напротив! Вы, следовательно, довольны?
— Фи, какой злой! У вас такие добрые глаза, и вдруг! Что с вами?
— Я нездоров, Евдокия… не помню, какая вы Евдокия. Я очень устал. На военной службе мне приходилось разносить телефонограммы, газеты, иногда я вышагивал по сорок километров в день. Я караулил цейхгаузы и обозы. Стоял на одном месте по двадцать часов в сутки. Ловил мешочников и спекулянтов.
— Вам приходилось заниматься и такой работой? Ах, бедный, бедный!..
— Приходилось. Это очень интересно, Евдокия Фоминична.
— Семеновна. Я вам положу внакладку.
— Как угодно. Спасибо. Я люблю наказывать злых и подлых. Мне дали возможность меньшую: я ловил их. Они плакали. Некоторые из них, принимая меня за даму, целовали мои руки.
— Я налью вам еще. Скажите, пожалуйста, не приходило ли вам в голову, что у этих пойманных вами людей есть дети? Вы об этом думали?
— Думал. Но, мадам, смею вас уверить, у них не было детей. Крупный подлец всегда бездетен. Это бесспорно, мадам. Вы так внимательно слушаете меня, что все время насыпаете в мой стакан сахару. Довольно! Получается сироп. Ох, как болит голова! Ни о чем не хочется думать… А мне нужно думать, нужно размышлять. Вы живете одна?
— Что это, почему, зачем вы меня об этом спрашиваете? — полуиспуганно, полукокетливо поежилась Евдокия Семеновна. — Конечно, одна. Если не считать собаки, кота, ученой белой мыши…
Грин поперхнулся, закашлялся, на лице его проступила улыбка, и он с каким-то непонятным для гадалки облегчением произнес:
— Ага! Ну, слава богу! А я думал, что у меня начались галлюцинации. Однако голова болит. Так болит, так болит, что я готов полететь со стула.
— Вы заболели? — встревоженно спросила Евдокия Семеновна.
— Пустяки. Прошло. Простудился и устал. Мадам, погадайте мне! Пожалуйста! Ну, что вам стоит! Умру я или не умру? Когда-нибудь или в самые ближайшие дни?..
Евдокия Семеновна оглядела Грина пристально, строго, почти не дыша и не моргая.
— Вы будете болеть, но скоро поправитесь. Если хотите, я схожу за картами.
— Не надо. Я суеверен, я боюсь. Нет ли у вас пирамидону? У вас должен быть пирамидон. У вас есть крокодил, сова, собака, кот. Давайте посмотрим, что именно привез я вам от брата.
Евдокия Семеновна принесла облатку пирамидона, и Грин, приняв ее, попросил немедленно и вторую. Евдокия Семеновна принесла целую коробку всяких таблеток, а потом вскрыла посылку; в ней оказались три пачки чая, двадцать кусков колотого сахара, шпик, завернутый в тряпку, три пачки печенья, два круга копченой колбасы, пакет с солью, десять пачек папирос «Ада».
— Одну подарите мне, — попросил Грин, умильно оглядывая содержимое посылки. — В награду я сочиню текст предсказания будущего. На все возрасты.
— Вы это можете сделать, и сейчас?
— Могу. Но не сейчас. Ах, как мне нехорошо, как мне нехорошо! Как сильно ноет спина, грудь… Я так устал! Мне так хочется работать, — я стосковался по работе, Евдокия Цуриковна! Да, да, я ошибаюсь, знаю, но вам так идет отчество — Цуриковна! Простите! Да, что я хотел сказать… Вы знаете, что Илья Абрамыч умер от разрыва сердца? Он струсил… Значит, «Синего журнала» уже нет. Вы понимаете, — «Синего журнала» уже не существует!