Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 60)
Он потер ладонь о ладонь, тряхнул головой, подошел к окну, растворил его настежь. Из сада повеяло крепким настоем цветов, нагретой за день земли.
«О, как интересно! — повторил он, вздыхая. — И на этом кусочке планеты люди будут вести себя так же, как на планете до катастрофы. А что им остается делать? Они по-прежнему несут то же сознание — они те же существа, — с той лишь разницей, что вот эта беда несколько серьезней всех других. Но какие новые чувства приобретут они? Увеличится страх, отшлифуется ненависть, крылатой станет зависть, и оглохнет любовь.
Вот тут уже вступает в свои права наука, и здесь нельзя ошибиться. Следует помнить завет Гюго относительно служения родине, прогрессу, человечеству. Каждый сюжет, каждую деталь приключения в романе необходимо написать мыслью о будущем, а будущее — это свет и благо всех народов».
Утром следующего дня Жюль Верн набросал первые строки своего нового романа, который спустя неделю уже получил очертания, сосудики живого организма налились кровью, заработало сердце. Спустя месяц Жюль Верн написал на папке, в которой хранились черновики первых глав романа, название его: «Гектор Сервадак». Спустя еще полгода Этцель написал на рукописи: «В набор». Незадолго до рождественских каникул школьники старших классов получили от Жюля Верна ответ на свое письмо. В ответе было 350 страниц.
— А теперь я отдохну, сяду на корабль, возьму собаку, сооружу тайну, придумаю капитана лет четырнадцати-пятнадцати, и уже только потом…
— Потом? — нетерпеливо произнесла Онорина.
— Напишу роман о войне. Я просматривал немецкие газеты, и для меня несомненно, что германские промышленники и финансовые деятели не успокаиваются, они вырабатывают планы новой войны. Необходимо обуздать их. Я должен сделать это в моем романе. Никому не приходит это в голову, — пусть займется этим Жюль Верн — писатель для юношества!..
Жюль Верн не питал ненависти к немецкому народу, но в сердце его еще живы были воспоминания о национальном позоре и унижении его родины в 1870 году. Слово «Седан» в сознании его было синонимом слова «позор». Он хорошо помнил те дни, когда немецкие войска обложили Париж. Двадцать восьмое января 1871 года казалось ему самой черной датой истории и его личной жизни. Жюль Верн был по-детски наивно уверен в том, что силы прогресса рано или поздно восторжествуют на всем пространстве земного шара и уничтожат носителей зла. Слова «Добро» и «Зло» он всегда писал с большой буквы.
«Профессор Шульце, — писал Жюль Верн в наброске конспекта своего нового романа „Пятьсот миллионов Бегумы“, — строит военный город, в котором сосредоточены предприятия, вырабатывающие орудия смерти. Шульце мечтает при помощи сверхмощной пушки уничтожить свободный город Франсевиль. 500 миллионов в качестве наследства оставлены Шульце и его родственнику французу Саразену. Люди неодинаково используют эти колоссальные деньги. Город-коммуна и гигантская пушка, способная разрушить коммуну француза. Снаряд летит на тридцать миль. Но снаряд летит дальше этих тридцати миль, и пакостник Шульце погибает от своего же изобретения: обычная гибель всякого зла. Француз продолжает свою утопическую работу…»
— Никого не пускайте ко мне, — распорядился Жюль Верн, принимаясь за новый роман. — Меня нет дома. Забудьте обо мне, — я уехал.
— А почта? — спросила Онорина.
— Никакой почты!
— А посетители из Парижа? Что ж, прикажешь им говорить неправду?
— Я не приказываю, но прошу. До сих пор ты была правдива. Две-три недели, месяц… ну, два месяца, постарайся наверстать упущенное и лги направо и налево вместе со всеми нашими слугами!
— А мы? — растерянно спросила Онорина.
— Вы меня будете видеть дважды в день — утром и вечером минут по тридцать, не больше.
— Нам этого мало!
— Мне тоже. Вспомни изречение известного тебе мудреца Барнаво: «То и хорошо, чего мало».
— Позволь мне на минуту заменить Барнаво, — нашлась Онорина. — Ты собираешься написать сто романов!
— Это совсем немного, приняв во внимание, как быстро и жадно читают книги школьники старших классов! Если мне удастся прожить девяносто лет, я напишу сто пятьдесят романов, Онорина!
Жюль Верн уединился в своем кабинете и засел за работу. Но тут начались неприятности, которые Барнаво, наверное, назвал бы весьма приятными: Жюля Верна избрали в члены муниципалитета Амьена и поручили ему наблюдение и заботы о народном образовании в «столице департамента Соммы» с населением в пятьдесят тысяч человек. Раз в неделю приходилось заседать, не менее одного раза в месяц — посещать школы. Педагоги не давали покоя писателю, а он все чаще и чаще посматривал на мачты своего «Сен-Мишеля» и однажды, замыслив побег, укрепился в этом решении.
«Правда ли, что вы, как об этом говорят и пишут, ни разу не покидали границ Франции? — спрашивал Жюля Верна один из его почитателей в письме из Лондона. — Правда ли, что у вас есть глобус диаметром в два метра и лучший атлас мира?..»
«Совершеннейшая правда, — отвечал Жюль Верн своему почитателю. — Я сижу дома и никуда не показываюсь. За всю свою жизнь я посетил только три города: Нант, Париж и Амьен. Правда, что у меня есть глобус, но диаметром не в два, а в три с половиной метра. Моему атласу мира завидует главный штаб Великобритании. С почтением Жюль Верн».
«Сен-Мишель» взял курс на Средиземное море. Капитан попросил хозяина яхты снабдить его подробностями плавания.
— Куда вам будет угодно, — сказал на это хозяин. — Посоветуйтесь с моим братом и его сыном, спросите себя, где бы вам хотелось побывать, в каком кабачке выпить. Почему так печальны, дорогой Олива́?
Капитан ответил, что он в жизни своей ни разу не испытывал счастья.
— Впрочем, — улыбнулся он, — я здоров, не чувствую своего возраста, — выражаясь вашими словами, месье, — я нахожусь в полосе устойчивой хорошей погоды жизни!
— Моя хорошая погода что-то затянулась, — кстати заметил Жюль Верн. — Я не совсем здоров, но судьба так милостива ко мне, что я и не замечаю кое-каких изъянов в своем физическом состоянии. Скажите, мой друг, доводилось ли вам хоть однажды видеть зеленый луч? Знаете, что это такое?
Капитан сказал, что он видел зеленый луч — таинственный луч заката солнца — много раз. Жюль Верн заговорил о романе своем, посвященном этому лучу, и — в каком-то припадке откровенности — поделился с капитаном своими планами на ближайшее будущее.
— Печальны вы, а не я, — выслушав Жюля Верна, сказал капитан. — У вас, месье, есть все: слава, богатство, семья, почитатели; о вас уже ходят легенды, вас называют поляком, болгарином, сербом, хорватом…
— Есть люди, которым нравится думать, что меня вообще нет на свете, — рассмеялся Жюль Верн. — По мнению этих людей, существует фабрика по изготовлению научно-приключенческих романов, и фабрика эта, иначе говоря — фирма, — носит название «Жюль Верн». Все это делает меня печальным. Я жаждал славы и вот получил ее. В юности я очень нуждался. Сейчас я богат. Со мною переписываются большие люди всего мира. Чего недостает мне? Мне чего-то недостает. Чего же? Не знаю… Смотрите, смотрите, — зеленый луч!
Одно мгновенье сияла под погрузившимся в море солнцем ярко-зеленая точка, подобная драгоценному камню. Она была чиста, прозрачна, и было в ней что-то неподдающееся определению человеческим словом: очарование и тоска одновременно… Капитан из чувства уважения к хозяину своему смотрел туда, куда бежала и яхта, вспенивая воды седого, воспетого поэтами моря. Капитан не понимал своего хозяина, — чего он хочет, чего ищет, что еще нужно ему для того, чтобы почувствовать себя счастливым…
— А что такое счастье? — спросил он, отдавая приказание подошедшему матросу. — Вы, месье, могли бы ответить на это одной хорошей фразой?
— Нет, не могу, — отрицательно качнув головой, отозвался Жюль Верн. — Длинно и утомительно скучно могу, пожалуй. Счастье — это то чувство, то самое ощущение, недовольство тем, что имеешь, без которого невозможно движение вперед. Говорят, — счастье в том, чтобы быть здоровым. Неверно. Я знаю многих здоровых людей, не имеющих работы, обремененных семьей. Те, кто работает и одинок, тоже тоскуют по счастью. Я имею право сказать: я счастлив. Но откуда же тоска? И чего хочет от меня тоска моя? Не знаю.
Помолчал и добавил:
— Я успокаиваюсь, когда я работаю. Кажется, я в состоянии ответить вам, но не словами, а делом. Вы понимаете меня? Кажется, счастье в том, чтобы трудиться. Делать то, к чему ты призван всеми своими способностями, дарованием, талантом. Простите, дорогой Олива, я ухожу работать.
— Курс? — спросил капитан.
— По вашему желанию, — ответил Жюль Верн.
Спустя три месяца он закончил роман под названием «Матиас Сандорф» — роман о дальних странах, которые ему пришлось посетить, о приключениях Матиаса Сандорфа в Средиземном море, которые так любил автор этого романа.
— Это мой «Граф Монте-Кристо», — говорил Жюль Верн Александру Дюма-сыну. — Я писал мою книгу, ежечасно вспоминая все доброе, что получил от вашего отца. Его нет в живых. Позвольте посвятить мой труд вам, дорогой друг!
И написал на титульном листе: «Александру Дюма-сыну. Я посвящаю эту книгу Вам, а также памяти великого романиста, отца Вашего — Александра Дюма. Я пытался сделать моего Матиаса Сандорфа похожим на Монте-Кристо. Прошу Вас принять это посвящение как доказательство и залог моей глубокой дружбы. Жюль Верн».