Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 51)
— И все-таки, — катаясь по своей койке, говорил он брату, — путешествие — хорошая вещь. Здесь все настоящее; мне это нравится, несмотря на то, что вот-вот я встану на голову! Прости, Поль, я тебя ударил ногой в живот!
— Держись, Жюль, я лечу на тебя! — кричал Поль. — Погоди, еще не то будет! Бортовая качка ничто в сравнении с килевой. Сейчас мы занимаемся гимнастикой, а потом будем кувыркаться и ходить на голове.
— Поль, мне очень нехорошо, — жаловался Жюль Верн. — Не можешь ли ты попросить капитана, чтобы он прекратил это безобразие? Тебя здесь все знают, — пожалуйста, дружок!
— Хорошо, Жюль, я поговорю с капитаном. Он в дружеских отношениях со стихиями.
— А завтра или послезавтра снова начнется, — не правда ли?
— Правда, Жюль, непременно начнется по той же программе! Ах, до чего ты хорош! Галстук на спине, борода на боку, на твоих штанах сорок складок, и все они не вдоль, а поперек!
— А ты чего катаешься, как маленький! — буркнул Жюль Верн. — Вот скажу маме, что ты… Ох, Поль, как я страдаю!..
Утром океан успокоился, и братья Верн, выспавшись и приведя себя в приличный вид, после завтрака вышли на палубу. Спустя час Жюлю Верну удалось собрать в кружок тех матросов, которые в прошлом году участвовали в прокладке атлантического кабеля. Жюля Верна интересовало все, что было связано с этой гигантской работой, но прежде всего он записывал в свою тетрадь подробности катастрофы, о которой так мало сообщили газеты всех стран мира; погруженный в воду кабель оборвался, и концы его пришлось вытаскивать щупами и тралами. Вместе с кабелем на борт «Грейт-Истерн» были вытащены со дна диковинные рыбы, раковины, водоросли. Матросы рассказывали внимательно слушавшему и записывавшему Жюлю Верну свои впечатления; они, как умели, отвечали на его вопросы о внешнем виде всех тех «подводных жителей», которые уже играли какую-то роль в его воображении, — некий герой будущего романа повелительно беседовал с Жюлем Верном, приказывая ему изучить все то, что наблюдали эти простые люди — матросы «Грейт-Истерн».
Когда все страницы тетради были заполнены, Жюль Верн еще раз вместе с братом спустился в машинное отделение, а потом еще и еще раз обошел весь корабль, интересуясь названием каждой мелочи, каждого винтика, назначением вот этого и устройством вот того. Поль заметил, что есть книги, в которых описано…
— Книги дают только поверхность вещи, только видимость факта, — ответил Жюль Верн. — Необходимо знать факты своими руками, глазами, собственным своим наблюдением.
— Ну, а воображение? — спросил Поль.
— Воображение должно работать только в тех случаях, когда ты говоришь о вещах, еще не существующих. Все, что уже есть, ты должен видеть. Если нельзя видеть, надо хорошо знать. Если об одном и том же событии имеются сотни книг, — следует прочесть все сто и сделать для себя сто первый вывод. Если же книг нет вовсе…
— Вот, вот, — прервал Поль, — если нет ни одной книги, — тогда как?
— Тогда надо оставить факт в покое и создать его подобие. Случается, что ты угадываешь. Происходит это потому, что и воображение наше питается фактами. То, что видят глаза и переживают чувства, воспитывает воображение. Воображение в идеале — это мечта о будущем. Оно должно быть прекрасным не только для тебя и меня, но и для всех людей. Тренируй, Поль, свое воображение думами о будущем человечества. Образы моих писательских дум обязаны увлекать читателей. Удается ли это мне?
— Я горд и счастлив называть себя родным братом известного писателя Жюля Верна, — совершенно серьезно проговорил Поль и в шутку добавил: — Собирается буря…
— Не надо, ради бога, не надо! — взмолился Жюль Верн. — Бури хороши в романах, Поль! О бурях я могу сказать то же, что Барнаво говорит о злых женщинах: «Я их не боюсь, но стараюсь держаться подальше…»
Бури не было. Путешествие продолжалось при ясной, солнечной погоде. Десятого апреля Жюль Верн и Поль ступили на землю Америки, никем не встреченные, обычные пассажиры из Франции. В гостинице на Пятой авеню братьям пришлось долго стоять в очереди к окошечку портье. Скромный номер на пятом этаже был очень дорог и неуютен.
— Мы в Америке, — сказал Жюль Верн, внимательно оглядывая свое временное жилище. — Ты что-нибудь чувствуешь, Поль?
— Тоску, Жюль, — откровенно признался повидавший много чужих стран офицер французского флота. — Обрати внимание на картины, — все это копии английских и наших художников, и копии плохие. Дешевые ковры, безвкусная мебель. Пойдем погуляем, Жюль!
Побродив по суетливым узким улицам Нью-Йорка, братья отправились в театр Барнума, о котором слышали много у себя на родине. Говорили, что это лучший театр в мире, — впрочем, говорили об этом только американцы. Жюль приобрел два билета в партер. Поль купил программу.
— «Нью-Йорк в полдень», — прочел он вслух. — «Пьеса в четырех картинах с музыкальными переменами и грандиозным натуральным пожаром в последнем действии…» Жюль, ты слышишь? Чего доброго, приедут пожарные и будут тушить горящий дом!
Публика и в партере и в ярусах пела, горланила, играла на дудках и гитарах, с треском откупоривала бутылки с какой-то пенистой влагой. На самом верху, на галерке, зрители закусывали и переговаривались со своими соседями.
— Это американский обыватель, — заметил Поль. — Трудовой народ Америки мы увидим на фабриках и заводах, на полях и в прериях…
— Ты говоришь — в прериях! — воскликнул Жюль Верн и обнял брата. — Завтра же едем в прерии, Поль! Там есть индейцы? Едем, едем в невозвратные дни нашего детства!
Гигантский занавес, сплошь увешанный рекламами и объявлениями, стремительно взвился, яростно заиграла музыка, представление началось. Оно состояло в том, что народ гулял по улицам в то время, как декорация с нарисованными домами двигалась в обратную сторону, создавая иллюзию подлинной жизни. Во втором действии полиция ловила грабителя, двух убийц и стреляла в бешеную собаку. Зрители ревели от восторга.
— А не уйти ли нам отсюда? — предложил Жюль Верн брату. — Мне, знаешь ли, скучно…
В четвертом действии дом на сцене горел настоящим огнем. Приехал пожарный обоз — тридцать настоящих пожарных. Публика гоготала. Жюль Верн вскочил с кресла и устремился к выходу в ту минуту, когда пожарные стали поливать горящий дом из резиновых шлангов. Сбитое пламя выбросило гигантский клуб дыма, в оркестре ударили в большой барабан, завыла сирена.
— Господь бог накажет всех нас, — сказал Жюль Верн, затыкая пальцами уши, — хозяина театра и пожарных за то, что они сами, по своей доброй воле, обменяли свои мозги на опилки, а нас за то, что мы на минуту поверили в добрые намерения американских служителей искусства!
— Не торопись, Жюль! Давай посмотрим, — может быть, загорится и театр!
— В гостиницу! В гостиницу! — крикнул Жюль Верн. — Немедленно! У нас в Париже простые уличные представления четырнадцатого июля полны души и таланта, а здесь… Ой, Поль, смотри, поливают улицу! Это что, так надо или это тоже театр?
На следующий день братья направились в глубь страны, сделав круг, центром которого был Нью-Йорк, удаляясь от него на двести и триста километров. Два часа, в немом изумлении, совершенно недвижимо простоял Жюль Верн у водопада Ниагара; изумление и восторг его были столь велики, что он спросил брата:
— Неужели вода падает вечно?..
— Так уж устроено, — вечно! — во всю силу голоса ответил Поль.
— Иметь такой водопад и пускать на сцену своего театра пожарных! Это преступление перед всем миром! — сказал Жюль Верн и в испуге попятился: сильный ветер подул с противоположной стороны и водопад накрыл водяной сеткой стоявших перед ним людей. В ушах Жюля Верна не умолкая пели какие-то диковинные трубы, заливались скрипки и виолончели, как в симфониях Бетховена, а благодарный, восхищенный взгляд не отрывался от белопенных струй, падающих, казалось, с неба. Жюль Верн искал сравнений и не находил. Он чувствовал себя песчинкой перед лицом этого чуда и с гордостью думал о других чудесах, созданных руками человека, — о науке и ее младшей сестре — технике, — о том, что все же природа настоятельно требует покорения всех своих сил, всей мощи и радости, которые человек в состоянии умножить, поставив на мирную службу себе. Жюлю Верну захотелось поделиться своими мыслями с братом, и он окликнул его. Поль не отозвался. Жюль Верн крикнул еще раз и огляделся.
Он был одинок подле водопада, все зрители исчезли. Куда-то ушли и те люди, что сидели за столиками ресторана на открытом воздухе. Какая-то безвкусно одетая дама в шляпе с большими полями, на которых лежали шелковые розы и ландыши, бежала в сторону рощи и истерически кричала:
— Джим! Джек! За мною! Вы должны посмотреть на это! Скорей!
Жюль Верн последовал за этой дамой и откуда-то вдруг появившимися мистерами в пробковых шлемах и полосатых, в обтяжку брюках. Спустя минуту он достиг опушки рощи; здесь стояла густая толпа молодых и старых людей, все они о чем-то возбужденно переговаривались, комично жестикулируя и, видимо, чего-то ожидая. Жюль Верн увидел Поля, подошел к нему и спросил, в чем тут дело, что случилось.
— Сейчас будут линчевать негра, — ответил Поль. — Пойдем, Жюль. Я не могу смотреть на это.
— Линчевать негра? — не веря брату, переспросил Жюль Верн, и пальцы его сложились в кулак. — Вешать человека в свободной Америке? Ты что-то путаешь, мой дорогой…