Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 24)
У Алексея Павловича я не впервые: если считать наверное и точно — в сороковой раз. И только сегодня замечаю то, чего, как ни странно, по замечал раньше, не хотел замечать, хотя это и бросается в глаза: нигде ни одной книги. Ни одной. На столе стопка бумаги, большой блокнот, чернильница, карандаш, перья, газеты.
Где же книги?
— Что, ребятки, скажете? — обращается Алексей Павлович и ко мне и к Ульянскому, поочередно переводя взгляд с одного на другого.
— Да просто так, захотелось посидеть у вас, поговорить, — отвечаю я, и со мною, согласно кивая головой, молча отвечает Ульянский.
— Пришел к другу моему Антоше, — продолжаю я, — и нам захотелось повидать нашего дорогого Алексея Павловича Чапыгина, узнать что он делает, чем намерен порадовать нас в ближайшее время...
Алексей Павлович польщенно оглаживает свой подбородок, ладонью проводит по усам — они у него, как у малороссийского Дида.
- Что ж, давайте, давайте разговаривать, только мне через полчаса надо уходить, — нерешительно, из-за малой привычки к вранью произносит Алексей Павлович и для подкрепления только что сказанного хлопает крышкой золотых часов: недавно купил и еще не может привыкнуть к дорогой вещи. — Ровно через тридцать минут, — еще раз говорит он.
Да мы хоть сейчас уйдем, — бормочет конфузливый, деликатнейший Антон Григорьевич. — Особых разговоров к вам нету, просто так...
А меня разозлило это «через полчаса надо уходить», хлопанье золотой крышкой часов. Я ему и брякнул:
— Который раз захожу к вам, Алексей Павлович, и все понять не могу — где же ваши книги?
— Мои, дружок, книги, или — как понимать — вообще разных авторов книги? — в наступательном тоне спрашивает Алексей Павлович.
— Да вот... — мне, что называется, вожжа под хвост попала, — дарил я вам свои книги, — я перечислил все пять моих книжек, — хотя бы о них скажите: где они? Ну, и вашего, само собой, сочинения...
— Моего сочинения тут, в шкафу, — отвечает Алексей Павлович, — а твои где-то тоже тут. Тебе чего это они потребовались? Показать?
Милостиво разрешаю:
— Не надо, извините, я просто так...
Он тоже снисходит, благодарно вздыхая.
— Мои книги, ребятки, в библиотеке. Главным образом, в Публичной. Как что понадобится — я иду и беру, что надо. Вот, — он вынимает из верхнего ящика письменного стола билет на право посещения Публичной библиотеки, помахивает им, победно вскидывает голову, — дескать, такое видели? А у пас и у самих в кармане такие же билеты имеются, но мы помалкиваем.
— Я читаю не беллетристику, я читаю книги исторические, — продолжает Алексей Павлович, удобнее, располагаясь на кровати. — Вы знаете, какие я книги пишу? То-то! А беллетристика — я ее век знать не знал и теперь знать не желаю.
Тут можно было бы поспорить, привести в качестве примера и довода больших беллетристов прошлого столетия, ио Антон Григорьевич незаметно наступает мне на ногу — помалкивай, не ввязывайся! И — обращаясь к Алексею Павловичу:
— Читал я роман ваш «Разин Степан», и он показался мне чистейшей воды беллетристикой!..
«Не выдержал!» — думаю я и жду, что скажет мой дорогой Антоша дальше, ибо Чапыгин сердито молчит, посапывая носом.
— И «На лебяжьих озерах» беллетристика, и рассказы ваши, Алексей Павлович... Хорошая беллетристика, высший сорт, но вполне приятная для чтения беллетристика. Нда-с! Иное дело, что у вас нет домашней библиотеки, но ее нет у вас по каким-то иным причинам, а вовсе не потому, что вы не держите беллетристики. Просто — не хотите иметь и не имеете!
— Ух, прокурат! — не без раздражения восклицает Чапыгин и привстает на кровати. — Диалектик, кошкин сын! А я-то думал...
— Вы нам, Алексей Павлович, почитайте новые записи в вашей «Улице моей души», — прерывает Антон Григорьевич. — Страсть как хочется послушать!
«Улица моей души» — тетрадь, куда Чапыгин заносит всякую мелочь, где-либо услышанную или пришедшую в голову «самостоятельную ерунду», как он выражается, — преимущественно весьма соленую. Он достает из ящика своего стола толстую тетрадь, перелистывает ее и, авансом смеясь над тем, что нам предстоит услыхать, принимается за чтение. Интересно, хорошо написано, весьма талантливо, но попадаются записи пошловатые. Говорю об этом без стеснения, Алексей Павлович недовольно морщится и читает еще и еще. Как и всякого литератора, Чапыгина хлебом не корми, но дай вволю почитать что-нибудь свое терпеливому слушателю!
Проходит не менее сорока минут, да мы еще сидели до чтения минут двадцать...
— Вам пора уходить, Алексей Павлович, — напоминаю я. — Мы сейчас покинем вас, спасибо и извините за беспокойство.
Чапыгин нас не отпускает. Он просит немного, с часок приблизительно, посидеть, послушать отрывок из пьесы, которую он пишет. Но этого не хочется нам, у нас имеются кое-какие дела — пора и в путь! Я поднимаюсь со стула. Алексей Павлович вздыхает, глядя на меня. Аптон Григорьевич сидит — ему хочется послушать пьесу, он сам пишет что-то для театра. Делая мне знаки глазами, он ближе к кровати придвигает свой стул и спрашивает:
— Пьеса, надо думать, историческая?
— Четырнадцатый век, дружок!
И хохочет.
— Актеры язык сломают, ежели пьеса пойдет! У меня действующие лица но тому времени говорят. Вот, слушайте. Борисов, сиди смирно! Никуда я не пойду, бог с ними, с делами! Лень подниматься, а лучше вам почитаю. Да но вертись ты, Борисов! Больше того, что есть, не вырастешь! Так вот, ребятки, слушайте внимательно: действие первое...
Читал он это действие не менее часа, а когда кончил, изрядно утомившись, спросил, каково наше мнение. Хорошо воспитанный, деликатный Антон Григорьевич сказал, неподдельно страдая от своей откровенности:
— В зрительном зале, Алексей Павлович, никого, ни души! Все домой убежали, Алексей Павлович!
— С чего ж они так? — хохотнув, спросил Чапыгин.
— Со скуки, ничего не понять, никакого действия. Скука. Это еще хорошо, ежели публика просто уйдет, — опа может деньги обратно потребовать!
Алексей Павлович отложил тетрадь, задумался. Он был, несомненно, огорчен: отзыву Ульянского он верил, да и как было не верить тому, что и сам смутно чувствовал. Кроме того, Ульянский не был одинок в своей оценке -так же рассуждали и все другие слушатели этой хотя и талантливой, но абсолютно лишенной сценических достоинств пьесы.
— Значит, скучно? Это недостаток серьезный, скука — она рак. Там, где скука, там смерть, понимаю... Кстати заметить, пишу не для театра, а для чтения, но все же подумываю и о постановке на сцене... Чем черт не шутит, пока господь-бог спит!..
Посмотрел на нас, ожидая слова или хотя бы улыбки...
— А ты, Борисов, тоже скучал?
— Скучал, Алексой Павлович. Может быть, оно и гениально, по скучно и ничего не понять — язык у вас четырнадцатого века, что ли, сами сказали...
Алексей Павлович торопливо поднялся с кровати, стал одеваться. Оп заявил, что все же решил уйти часа на два но одному важному делу. Мы поблагодарили за внимание, извинились и ушли, чувствуя себя нехорошо, словно это мы написали скучный первый акт пьесы, словно мы виноваты в том, что откровенно высказали наше мнение.
— А ты как думал — мы виноваты, само собой, — сказал уже на улице Ульянский. — Надо было молчать, что мы понимаем, ну что? Ничего мы не понимаем, да еще в четырнадцатом веке. А Чапыгин —он художник, сила. Смотри, как за живое у пего взяло!
Фас и профиль
Меня всегда удивляли и удивляют те интеллигентные люди, у которых дома нет книг. Они даже редко читают, ссылаясь на сильную занятость на заводе или в учреждении. Однако люди эти подолгу сидят за газетой, запоем смотрят все, что им преподносит убийца досуга — телевизор... Не могу постичь, как можно (да и можно ли) жить без книги, как можно нс приобретать хоть изредка книгу...
Не назову известной фамилии человека, у которого в его кабинете стоит невысокий, невместительный шкаф, а в нем книги — сочинения самого хозяина, все книги на русском и иностранных языках. Если бы человек этот не был мною уважаем и даже любим, я с нажимом на каждую букву сказал бы: «Так тебе и надо!»
Из семей интеллигентов книга перекочевывает в семьи рабочих и людей интеллигентского труда (что еще не делает их интеллигентами!). В лавке писателей в доме № 66 по Невскому проспекту я часто встречаю скромно, даже весьма скромно одетых людей (не моложе сорока — пятидесяти лет), которые регулярно покупают книги. У одного такого покупателя всегда в спросе одна группа авторов, у другого — своя, и они приходят, спрашивают, просят и даже умоляют отложить, известить открыткой; один умилительный человек даже номер телефона своего оставил и слезно молил звонить ему в любое время суток, хоть ночью, но удружить ому, оставить вот эту книгу...
Среди редких покупателей-собирателей есть фигуры забавные. Один из них, пенсионер, несколько лет подряд коллекционировал почтовые марки. Занятие кропотливое, требующее времени и денег. И денег немалых.
Года два назад он сказал мне, что с марок переходит на книги.
— Буду коллекционировать книги, как вы на это смотрите?
Я неодобрительно посмотрел на выражение «коллекционировать книги», и в форме нелюбезной, но весьма помогающей понять разницу между коллекцией и библиотекой, прочел коротенькую лекцию внимательно слушающему меня филателисту. По его просьбе составил список в сто книг, которые следует приобрести в качестве фундамента будущей библиотеки.