Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 20)
— Рукопись вашу дал я прочесть Сергею Мироновичу Кирову, — говорил мне Михаил Алексеевич, когда по-домашнему отмечался выход моей пятой книги; Сергей Миронович, оказывается, говорил по адресу моей первой книжки очень лестные слова...
Вскоре более лестные, незаслуженно высокие слова произнес Алексей Максимович Горький в письме Ромену Роллану — оно было опубликовано в апреле двадцать восьмого года в десятке газет.
— Вот такое надо вспрыснуть, — сказал Михаил Алексеевич протягивая мне номер «Правды», праздничный для меня в тот воистину табельный день. — И на память об этом событии выбирайте любую книгу вот с этих полок.
Он указал те, где стояла беллетристика «Мысли» и «Петрограда».
— Две берите, — окончательно размяк Михаил Алексеевич, а я подумал: «Сейчас еще одну прибавит»...
— Берите три, — и даже рукой прощально махнул. Что же я взял?
«Мастер Страшного Суда» —Лео Перутца.
«Кубинке» — Георга Германа.
«Зсленая шляпа» — Майкла Арлена.
На взгляд библиофила — книги не уникальные, по сегодня весьма редкие и ценятся не дешевле тех, которые бесценны. Я оставался и остаюсь верен себе: приобретаю то, что однажды позвало и в будущем, наверное, не раз и не два позовет.
Михаил Алексеевич познакомил меня с Шиловым — знатоком старой книги: в годы нэпа он был совладельцем книжного магазина в доме № 72 по Невскому проспекту. «Шилов и Губар» — эта формула звучала приманчиво и не без соблазна. В книжном магазине напротив Троицкой улицы (ныне улицы Рубинштейна) можно было отыскать и то, что для души, и то, что для хвастовства, — вот, дескать, что добыл, посмотрите!
Михаил Алексеевич знал всех продавцов книг — знатоков-букинистов, и его знали все. Слушать, бывало, их разговор было истинным наслаждением для ума и воображения. Михаил Алексеевич называл автора старинной книги, год издания, его собеседник, бородатый букинист, вздыхая, заявляет:
— Знаю, видел, в руках держал!.. У Суворина экземпляр был — новенький, словно только что из типографии. У Десницкого экземпляр имеется.
— У этого чего нет! — кстати замечает Михаил Алексеевич.
— А многого нету, многого, — авторитетно заверяет букинист. — До сих пор самую заурядную литературу покупает. Мне намедни заказал первое издание «Мертвых душ».
— Ну, это для кого-нибудь понадобилось, для подарка, наверное, — говорит Михаил Алексеевич. — Что-что, а Гоголь у Десницкого во всех видах. Библиотека у пего после Демьяна Бедного первая.
— Намечается еще один богатенький собиратель, — эпически, неторопливым топом сообщает букинист. — У пего альманахи — мальчики оближете и с кровью сами себе оторвете!
И целует кончики своих пальцев — с прищепком и (в старину так говорили) «с ярославским присвистом».
— Это вы про кого же? — Михаил Алексеевич собирает лоб в морщины, стараясь представить того, кто «намечается»...
— А про Смирнова-Сокольского, про куплетиста, — ему несут на дом, у него своя агентура по закупке и покупке, — не без зависти сообщает старый, опытный книжный .волк. — Есть у него деньги, и он, давай ему бог долгой жизни, с умом эти деньги вкладывает: кто другой в золото и драгоценности, а этот тоже в драгоценности, но другого толка — и для себя и для потомства, своего и народного!
— Видели его библиотеку? — спрашивает Михаил Алексеевич.
— Господи! Да я у пего в добытчиках! Дает мне список и говорит: все, что в этом списке, — в любое время суток неси и по какой угодно цене, но, само собой, по божеской!.. Не скупится все же... Это только опытные старики скупые. Демьян Бедный, к примеру, прижимистый, а Николай .Павлович — этому весело послужить!
Только из одного разговора этого я понял и уяснил, впервые увидел и даже испугался: книга, оказывается, такой «товар», на котором наживаются, которым спекулируют, терпят убытки, покупают и перепродают, — из-за книги готовы глаза друг другу выцарапать, книгу воруют, и есть люди, которых нельзя впустить к себе в квартиру. Я вспомнил, что говорил по этому поводу Иосиф Адольфович Шарлемань...
Впоследствии и у меня воровали книги, и я знал имя и фамилию вора. Этот человек считался вполне порядочным, честным отцом семейства и аккуратным плательщиком долгов, по — подпускать его к книжным полкам нельзя.
Михаил Алексеевич ио доброте своей оправдывал книжных воров.
— Она влечет к себе — книга! Влечет и манит! Она зарождает в людях страсть, в книге страшная отрава, она как женщина: хочется заполучить ее в свой гарем, обладать ею...
Однажды он спросил меня:
— Кто активнее, решительнее, быстрое помогал вам в жизни? Друг? Родители? Обстоятельства? Случай?
— Книга, Михаил Алексеевич, — ответил я, положа руку на сердце. — До сих пор целители, помощники и советчики мои — Лермонтов, Гоголь, Тютчев, Бунин, Блок. Помощь людей естественна, по помощь книги чудесна. Люди не исцеляют. Исцеляет книга.
— А по этому поводу возьмите вот с этой полки одну книгу, какую хотите, — размягченным, изысканно-родственным топом проговорил Михаил Алексеевич. — Мне ваши слова, как лекарство, а у меня сейчас что-то неладно с сердцем. Прошло. Оно тоже любит улыбнуться...
Люди и книги
Горький облегчил мне движение мое по нелегкой, торной литературной дороге, и я, как плохо обученный щепок, выпущенный на свободу без поводка, стал выделывать курбеты и фокусы. Обласканный вниманием большого русского писателя, по без его помощи и советов сразу поставленный на ноги (имею в виду материальное улучшение моей жизни), я возликовал и стал хуже работать. Это увидел я не только сегодня. Зная, что меня «примут» и даже аванс дадут,
И сразу же по выходе книги досталось мне в газете от Евгения Кузнецова, в письмах по почте от работников цирка. Тем временем я спешно (а кто торопил?) состряпал повесть «Аквариум» и, расхрабрившись, посвятил ее Максиму Горькому.
Горький поблагодарил, но не похвалил. Наоборот, в письме ко мне он даже не улыбнулся и по поводу качества и по поводу посвящения. Впрочем... — об этом я коротко расскажу спустя минуту-другую...
Кое-чему начал я учиться. Во-первых, медленнее работать до того, как сел за стол и начал писать. Я напомнил себе слова Горького, преподанные мне в первое с ним свидание:
— Писатель чаще всего и почти всегда работает не тогда, когда он пишет, а когда на взгляд постороннего он ничего не делает...
А я вспоминал совет чисто профессионального характера, который давал мой отец ученику своему, портному:
— Заруби себе на носу, Вася: шьешь мундир пять дней, а ежели испортишь ого — вдвое дольше будешь переделывать. Да и переделка большого характера от портного требует!
С Горьким я впервые встретился в июне двадцать девятого года в Европейской гостинице — по составленному им самим списку мы явились в полдень и беседовали, неуютно и беспорядочно, до трех дня. Всего нас было 6 человек: Михаил Слонимский, Николай Баршев и другие. На следующий день, миновав тяжелейший шлагбаум в лице секретаря Горького Крючкова, я пробрался, с трудом и немалыми нервными переживаниями, в кабинет завтракающего в тот час Алексея Максимовича, шаркнул ножкой и сказал по-мальчишески:
— Приятного аппетита, здравствуйте, простите!
Горький вспомнил меня, усадил за стол, стал потчевать, наливать и подкладывать. Я ничего не ел и не пил, мне впору было успевать отвечать ла вопросы его, а он спрашивал и о том, что именно толкнуло меня на сюжет «Хода конем», сколько времени писал я его, кто и что я вообще и в частности. Спросил, много ли у меня книг, с какого возраста начал книгой интересоваться.
Я рассказал ему приблизительно все то, о чем уже известно читателю. Горький надел очки, немедленно смял их, снова надел, похлопал меня по плечу и что-то буркнул по поводу того, что «путь-дорога Горьких еще по исхожена до конца».
— И все книги, что собрали, прочитаны?
— И даже перечитаны не однажды, Алексей Максимович!
— А ежели начну экзаменовать — тогда как?
— Пятерку получу, не меньше, — ответил я.
Минут двадцать он меня и в самом деле экзаменовал, но, если так можно выразиться, в объеме не свыше третьего класса среднего учебного заведения: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Лев Толстой...
— Себя забыли — сказал я. — И Достоевского обошли. И Фета и Тютчева не включили в свою анкету. А...
-— Да я и забыл, что вам документ не требуется, голубчик, — ласково промолвил Горький и положил на мою тарелку еще какой-то снеди. — А что вы хотели сказать? Смотрите, какой вы бледный! Не нужно ли вам помочь чем?
Это, как мне было известно, обычный вопрос, задаваемый Горьким молодым, едва вставшим на логи, посетителям. Я ответил, что у меня все есть, большое спасибо, но вот —нельзя ли получить от Вас, Алексей Максимович, на память одну из Ваших книг...
Короче говоря, спустя педелю какой-то немолодой человек принес мне «на дом» все двадцать шесть томов собрания сочинений Максима Горького с автографом на титуле первого тома...
— Нужна расписка? — спросил я.
— Не приказано брать расписок ни чаевых и чего-либо какого другого, — ответил посыльный, но был очень обрадован угощенном моей матери: борщ, котлеты, пирог, ко всему этому русская горькая на лимонных корочках. Посыльный поведал, что он вот ужо третью неделю разносит книги писателя Горького но разным адресам, и все не писателям, а, например, дворникам, вожатым трамвая, врачам, продавцам в магазинах... — Вы первый писатель, — добавил посыльный. — Наверное, просили, да?