Леонид Бляхер – Кадиш по Розочке (страница 46)

- Причем тут это? - устало махнул рукой директор - Я смотрю, вы совсем не понимаете текущей политической ситуации?

- Видимо, нет - согласился Давид.

- Оно и видно. Социалистическое предприятие, Давид Юделевич, это не средство получения прибыли за счет эксплуатации трудящихся, но инструмент воспитания нового человека, советского человека. Вы же возрождаете старорежимные настроения, подаете дурной пример. Это недопустимо.

Давид вдруг почувствовал, что он очень-очень сильно устал. Устал от этого человека и ему подобных, устал от вечной суеты, отрывавшей его от любимой, от дома, от того, что важно. Устал от фабрики, которую считал (ошибочно, как ему только что показали) своим детищем.

- Вы считаете, что я должен уволиться? - ровным и несколько отстраненным голосом проговорил он.

- Ну, зачем же так сразу? - вдруг сбавил обороты директор - Мы могли бы подыскать для вас другую должность.

- Нет необходимости. Я напишу заявление, Иннокентий Демьянович. Не беспокойтесь.

- Хорошо - сухо согласился бывший начальник - Оставьте его в приемной. Вы свободны.

Давид вышел, даже не став хлопать на прощание дверью. Зачем? Спустился в бухгалтерию. Розочка согласилась, что работать в таком варианте - просто оскорбительно. Уже через два часа, закончив со всеми формальностями и получив расчет, они шли к дому Алекснянских.

Давид думал. Жест, конечно, вышел красивый. Только теперь стоит подумать, как жить дальше? Дело не только в том, что они остались без жалования. Думаю, что найти работу будет не очень трудно. Он, конечно, не такая значимая фигура, как Алекснянский. Но знакомых в городе у него хватает. Но ведь квартира-то ведомственная. То есть, ее дали директору фабрики. Значит, могут и отобрать. Да, почему, могут. Отберут и глазом не моргнут. Нужно перебираться в их дом, обустраиваться там. Ох, только отца тревожить не хотелось бы. Хоть бы удалось дождаться, что он успел спокойно...

Додик боялся даже произнести то, что все отчетливее осознавали все члены семьи. Алекснянский уходил. Когда они с Розочкой вошли в квартиру, последнее время жили опять вместе, Мария Яковлевна хлопотала на кухне, девочки еще не вернулись со службы, а Яша из школы. Ефим Исаакович лежал в большой комнате на кушетке, уставившись в стену напротив. Несмотря на болезнь, он был выбрит, одет в домашний пиджак и сияющую белизной рубаху. Правда, почти столь же белое, вмиг постаревшее лицо плохо вязалось с привычным внешним лоском Алекснянского.

- А, Додик! - вяло отреагировал он на зятя.

- Доброго дня, отец!

- И тебе доброго дня. Уволили?

Давид вздрогнул. Алекснянский, даже больной и прикованный к постели, видел и понимал все.

- Да.

- Не расстраивайся. Сядьте. - указал он на стулья рядом с кушеткой.

Давид и Розочка уселись в головах у отца.

- Вот что, дети мои! - от прервался, с трудом перевел дыхание и продолжил - Вот что. Он не мог вас не уволить. Помнишь, Додик, я говорил тебе, что нужен верный человек. У него свои верные люди. Ты чужой. Даже обиды на него не держи. Такова жизнь. А люди - это только люди.

Он опять замолчал, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями, разбегавшимися из его травмированного сознания.

- Додик! Ты теперь остаешься главным мужчиной. Думай, как семье иметь курочку к обеду. Что думаешь? - он посмотрел на Давида.

- Ну, я устроюсь на работу. Девочки тоже. Переедем в наш дом. Как-нибудь проживем.

- Додик, Додик. Все-таки ты еще... не взрослый. - Алекснянский как-то ласково и укоризненно посмотрел на зятя.

- А что не так, отец?

- И этот шлимазл еще спрашивает? - попытался засмеяться Алекснянский. Но смех сразу перешел в кашель. Отдышавшись, он продолжил: Где ты видел работу с приличными деньгами, чтобы кормить такой кагал? Тут нужно мозгами ворочать.

- Я думаю - попытался успокоить его Давид - Все будет хорошо.

- Он думает. Эдисон! Додик, у вас есть дом. Это собственность. Собственность должна приносить доход. Вот про это и думай. А теперь идите. Я устал.

Додик и Розочка встали. Дочь поправила подушки Ефима Исааковича, помогла удобнее улечься, взяла за руку мужа и направилась в сторону кухни, где гремела посуда, шла готовка.

Додик поздоровался, Розочка чмокнула маму в щеку. Та, не останавливая бесконечно движения между кухонным столом, плитой и кладовкой, показала жестом на табуреты у обеденного стола. Расположились.

- Мама, - проговорила Розочка - Тут... нас... мы уволились с Додиком. Теперь нас могут попросить из этой квартиры. Она же государственная.

Немолодая женщина остановилась:

- Чего-то такого я ожидала. И что мы будем делать? Что думаешь, Додик?

Обычно в таких ситуациях в семье никто не высказывался первым, не спрашивал чужого мнения. Все ждали, что скажет отец. Похоже, что для Марии Яковлевны Давид тоже стал 'главным мужчиной'. Как же это тяжело, принимать решение за других. Причем, за родных людей, которые тебя любят, тебе верят.

- Я тут вот что подумал, - медленно начал Давид - Понятно, что мы переедем к нам в дом. Он, как теперь говорят, личная собственность. Его не отнимут. Хорошо бы успеть там ремонт сделать.

- А что там не так? - удивленно спросила Розочка.

- Там же жилых было только 3 комнаты и кухня. Остальное мы для гостей, ну, командировочных на фабрику использовали. Там жить не очень удобно.

- Ну, - начала Розочка, но Давид вдруг прервал ее.

- Подожди-ка. Мысль одна пришла. Помнишь, отец говорил, что дом должен приносить доход? В гостиницу сейчас толком не устроишься. Да и сами гостиницы - шалман шалманом. Цена за сутки будет рубликов пятнадцать-двадцать. А у нас, как бы, есть четыре 'номера'. И не просто так 'койко-места', а со всеми удобствами. Да еще - он глянул на Марию Яковлевну - И с пансионом для желающих.

- А как мы это оформим? - спросила Розочка.

- Никак, - пожал плечами Давид - Гости к нам приехали. Гости. Вот и все. Только давайте этим пока займусь я. А вы все будете с отцом.

Разговор как-то сам собой сошел на нет. Что тут обсуждать? Старший мужчина принял решение, продумал. Остается выполнить его и все будет хорошо.

Следующие несколько дней опять, уже в который раз, оказались заполненными до предела. С раннего утра Давид бегал по городу, нанимал рабочих, закупал материалы. В магазинах не было почти ничего из того, что было нужно. Но он был уже достаточно умелым в искусстве 'доставать и договариваться'. Пришлось заехать и на уже чужую фабрику. Было обидно, что их выкинули, как щенков, а все работает. Хотелось увидеть следы будущих неурядиц. Но их не было. Прав, Алекснянский: даже обиды держать не стоит. Эта лошадь кончилась. Поищем другую. С трудом удалось договориться, что служебную квартиру, выделенную некогда горисполкомом фабрике, они освободят через месяц. Стоило поспешить. Уже на следующий день в их доме начался Большой ремонт (именно так, с заглавной буквы).

По плану Давида, на втором этаже должна была расположиться семья. Имеющиеся комнаты придется переделать и перегородить заново. Нужно, как минимум, четыре комнаты и кухню. Одну для стариков, одну для девочек, одну, пусть совсем маленькую, для Яши. Мальчик учится в школе. Отличник. Да и с взрослыми сестрами жить ему не уместно. Одну комнату, конечно, нужно им с Розочкой. Тем более... Давид боялся даже признаться себе, насколько он ждал их ребенка.

Внизу четыре комнаты 'для гостей', прихожая и столовая. Здесь все немного проще и стандартнее. Да и перепланировка небольшая. Все равно намного лучше и уютнее, чем в любой городской гостинице. Давид с бригадиром нанятых рабочих умудрился даже выкроить возможность выстроить ванну и удобства на каждом этаже. О подключении дома к водопроводу, что было огромным достоинством, договаривался еще Алекснянский.

Расплачивался Давид остатками 'клада', переданного некогда бабушкой. Чтобы не вызывать лишних вопросов, продавал украшения и золотые монеты по знакомым и полузнакомым. Денег хватало. Но вот золота оставалось уже совсем горстка. А ведь, кто его знает, что там впереди. Ладно, будем живы, что-нибудь придумаем.

Работы шли до позднего вечера. Только когда совсем темнело, рабочие прекращали колотить, сверлить и наклеивать, а Давид, закрыв за ними двери, не шел, а полз до дома, точнее, до квартиры Алекснянских. Там его ждала Розочка. Она упорно не желала ужинать без мужа. Правда, разговорчивым за ужином Давида было назвать трудно. Он впихивал в себя какую-то еду, не очень осознавая, вкусно ли это. Пытался вникнуть без особого успеха в то, что ему говорила жена. Нежно гладил ее уже заметный животик и полз спать.

Утром все начиналось заново. Но уже через пару недель работы пошли к завершению. Началась отделка, расстановка мебели и прочие, уже, скорее, приятные вещи. Здесь Давиду активно помогали девочки, Люба и Вера. Розочку он до тяжелых домашних дел не допускал. Однажды, когда дела были еще в самом разгаре, прибежала Розочка с вестью, что отец отходит и завет его.

Давид и девушки побежал в квартиру. Тесть и вправду был бледен, как никогда. Взгляд блуждал, словно Алекснянский никак не мог решить, на что же ему смотреть. Его жена сидела у изголовья, поминутно промокая взмокший лоб платком и шепча что-то свое, положенное. Вся семья расположилась у постели умирающего отца.

- Вот и Додик с девочками подошел - проговорила мать Розочки - Ты хотел их видеть.