Леонид Бляхер – Кадиш по Розочке (страница 43)

Знал грабитель, что в портфеле деньги, или просто, как они говорят, 'подрезали' богато одетого 'фраера'? Да, не похоже, что не знали. Ведь в такой толчее, как Вера описывала, милое дело - вытаскивать кошельки. А они стали портфель вырывать. А ведь там могло быть белье и курица в газете. Нет, похоже, что знали. Значит, кто-то из своих 'помог' узнать. Кто? А кто, вообще, знал, что директор едет в Москву с большими деньгами? Ну, сам Давид, конечно, знал. В семье знали. Но это, скорее всего, мимо. Зачем кому-то из семьи затевать это? Глупо. Совсем уже голова отупела.

На заводе знал главбух, который выписывал расходный документ на выдачу денег. Знал кадровик, который оформлял командировку. Знал экспедитор, который получал деньги в банке. Хотя, этот не мог знать, когда именно тесть поедет. Да и для чего деньги тоже знать не мог. Неужели свои на работе?! Не может быть. Кадровик - человек в возрасте. За место держится. Не станет. Ну, скорее всего, не станет. Да и не похоже, чтобы у него могла быть дружба с морячком каким-то. Татуировка-то моряцкая. А слово, скорее всего, - это название корабля, где морячек служил.

Главбух - человек Алекснянского. Они с ним работали еще в наркомате. Предположить в нем врага тоже довольно трудно. Конечно, все может быть. Чужая душа - потемки. Давид принялся водить пальцем по листку, рисуя схемы. Ничего не срасталось. Точнее, могло быть все, что угодно, но что-то подсказывало ему, что не с этой стороны пришла беда. А с какой? Так ничего и не придумав, Давид прошелся по фабрике, отдал какие-то распоряжения и решил идти домой.

Однако, уже на улице он вспомнил о встрече в парке с приятелем из 'компетентных органов'. А вдруг... До парка было не далеко. Огибая многочисленные ямы на тротуаре по улице Советской, частично заполненные дождевой водой, он дошел до бывшего графского парка, ныне носившее имя наркома Луначарского. Некогда, владевший городом граф Паскевич, построил дворец, где бывал, впрочем, не очень часто. Здесь впервые в городе появилось электричество, на свет которого слетался городской 'свет' по приглашению Паскевичей.

За годы гражданской войны и парк, и сам дворец пострадали изрядно, но, по-прежнему пользовались любовью горожан. Причем, теперь гораздо менее аристократических слоев населения Гомеля. Обветшавшее и заброшенное строение, лишь недавно взятое на баланс властями, стало излюбленным местом встреч парочек, а парк - местом неспешных прогулок в дневное время. Здесь вполне угадывались дорожки, посыпанные песком, посаженные по плану деревья. От нового времени в парке были лишь скамейки для отдыха трудящихся, да аттракционы, начинавшие работать по вечерам.

На одной из таких скамеек Давид застал Ершова.

- Привет, - бросил он Давиду.

- И Вам здоровья!

- Ну, ты шороха вчера навел. Нам из Москвы звонили. Наши все на ушах. Зато от Алекснянского отстали. Как он?

- Не очень. Пока не очень. Удар у него был.

- Ну, надеюсь, отойдет. Он у тебя мужик крепкий.

Додик внутренне усмехнулся. Назвать лощенного и дородного тестя мужиком - это в духе нового времени.

- А по делу есть что? Тесть только и бормочет: Эти деньги нужно найти.

- Да, почти ничего. Опросили всех на заводе, кто знал. Они чистые. С твоих показания взяли. Та же песня. Но ведь кто-то знал про деньги в портфеле. Может, Алекснянский его расстегивал на минуту, а вокзальный воришка и увидел?

- Да, вряд ли. Ефим Исаакович - был человек осторожный. Не должен он был такой глупости сделать.

- Я тоже так думаю.

- Слушай - вдруг пришла Давиду мысль - А может, с другого конца зайти.

- С какого такого конца?

- Тут одно дело всплыло. Я с Верой, сестрой жены говорил. Так, она вспомнила, что у того, кто портфель выхватил, татуировка была на руке.

- Какая? - сразу насторожился Ершов.

- Русалка с якорем и слово. Наверное, название корабля.

- Так. Уже интересненько. Таких фруктов нам не попадалось. Но это примета. Что ж она сразу не сказала?

- Испуганная была. Я ее час успокаивал, пока она хоть что-то говорить начала.

- Понятно. Я посмотрю по картотеке. Может кого-то похожего и найду. Что еще она вспомнила?

- Ну, что он высокий. Что волосы русые.

- Да, уж. Приметы. Таких полгорода. А вот наколка - это примета.

- Коля, а у тебя нет каких-то, как это сказать, осведомителей, наверное?

- Каких?

- Ну, среди бандитов.

- Ишь, какой Нат Пинкертон выискался. Ты, братишка, не лезь поперек батьки в пекло. Примету мне дал. Уже молодец. Дальше, наша работа. Хотя... Если будет время, здесь же, в парке Луначарского посиди в 'Эльдорадо'. Весь мусор тут собирается. Нэпманы недобитые, бандюганы, всякие не вполне сознательные граждане и гражданки. Вдруг что-то услышишь. Ты же в там человек неизвестный. Тестя твоего весь город знал, а ты - в тенечке посиживал. Вот и воспользуемся.

Давид знал о дурной репутации ресторана 'Эльдорадо', который в еще совсем недавние годы, вместе с самим бывшим графским парком, а ныне парком Луначарского, был в аренде у гражданина Нейштата. Днем здесь гуляла самая разная публика, да и сам Додик любил пройтись по парку с Розочкой.

Но вечерами зажигали огни всевозможные карусели, увеселительные балаганы и главный центр притяжения - ресторан. Вход в парк становился платным, отсекая молодежь и тех самых рабочих, во имя счастья которых и была совершена революция. Здесь, как и было принято, 'прожигали жизнь'. Один раз, зайдя в заведение, Давид остался столь недоволен царившей там атмосферой показного веселья и самого гнусного разврата, что больше старался после семи вечера к парку и ресторану не приближаться.

Несколько приличнее был ресторан 'Швейцария' в центре города. Туда они с женой захаживали. Впрочем, тоже не часто. Давид совсем не хотел сливаться с новыми хозяевами жизни, к которым по материальному положению, вроде бы, принадлежал. Не жаловал их и Ефим Исаакович, хотя и старался поддерживать хорошие отношения.

- Я попробую - буркнул Давид на предложение приятеля - А если что-то найду, то как? Тебя звать?

- Было бы здорово. Сам не лезь. Ты, конечно, парень воевавший. Но там тоже не пальцем деланные. Завалят и баста. Знаешь, сколько здесь под липками народишку прикопано разного? Так-то, брат.

- Ладно.

- Ну, коли ладно, то хорошо. Давай прощаться. Пойду твоего морячка попробую по нашим архивам поискать. Может, где-то и всплывал.

Они попрощались. Ершов быстрым шагом пошел по улице в сторону здания НКВД, а Давид поплелся домой, точнее, к квартире тестя. В такое трудное время хотелось держаться всем вместе. От того, что рядом были близкие люди, становилось как-то легче. Уже приближаясь к дому, он почувствовал, как отпускают тиски, сдавливающие его грудь весь день. Дома была только Розочка и ее мама. Девочки и маленький Яша ушли навестить отца. Давид обнял жену, ощутив ни с чем несравнимый запах любимого человека рядом.

- Прости, моя хорошая. Я должен найти эту мерзость.

- Я понимаю. Все хорошо.

- Не совсем хорошо - вставила слово Мария Яковлевна - Розочку тошнило весь день. Болела голова.

- Мама, не переживай. Все уже прошло.

- Доченька, меня так тошнило одиннадцать раз. Я знаю, что это за радость. Даст Всеблагой, все перемелется. А пока будь осторожнее.

- Мама, Розочка, простите. Мне сегодня вечером, думаю, через пару часов придется сходить в одно место. Может быть, я смогу что-то выяснить про эти проклятые деньги.

- Хорошо. - спокойно ответила Розочка - Мы подождем.

- Только не волнуйтесь.

- Да, нам и некогда будет - усмехнулась мать - Мирра уволилась сегодня. Придется Матрену отправить, чтобы посмотреть, что там у вас. А здесь самим хозяйничать.

- Уволилась? Странно.

Действительно, девушки, помогавшие по хозяйству, воспринимались уже, как члены семьи. Да и Мирра, невысокая стройная девушка лет двадцати из штетла неподалеку, была, кажется, всем довольна. Хотя, кто их поймет. Уволилась и уволилась. Только для Розочки забот больше.

Наскоро перекусив с родными, Давид надел неброский серый костюм, вынул из ящика стола маленький пистолетик, хранившийся еще со времен войны, сунул его за пазуху и пошел 'на следствие'. По улице зажигались немногочисленные фонари, не особенно препятствуя сгущавшимся сумеркам. Дома по сторонам дороги становились мрачными и загадочными. Но уже на подходе к парку темнота стала отступать. Стали слышны музыка, возбужденные возгласы, гомон множества собравшихся людей.

Возле входа в парк стояла небольшая будочка, где продавались билеты на вход, и контролер, эти билеты проверявший. Давид купил билет и прошел за ограду. Парк был заполнен. Но публика, толпящаяся вокруг аттракционов, у входа в летний театр с полуприличными оперетками, у закусочных и танцевальных площадок, существенно отличалась от 'дневных' гостей парка. Основную массу составляли уже не нэпманы, которых становилось все меньше, а совслужащие в характерной полувоенной одежде с их спутницами в модных шляпках. Попадались и субъекты, принадлежащие к явно не самым законопослушным гражданам страны советов. Здесь мода не особенно изменилась со времен гражданской войны. Преобладали высокие сапоги, брюки-галифе, пиджак, из под которого виднелась яркая рубаха или тот же полувоенный френч.

Давид немного, побродив по дорожкам, прошел к ресторану. Ресторан 'Эльдорадо' представлял собой двухэтажное здание с помпезным входом, украшенным колоннами. У входа стоял швейцар в мундире, пестроте которого позавидовали бы и попугаи. Солидный, хоть и не броский костюм Давида стал несомненным пропуском в заветное нутро ресторана. В зале все было, на его вкус, немного 'слишком'. Небольшой оркестр на подиуме играл слишком громко, было слишком много электричества, позолоты на стенах и прочих примет 'красивой жизни'. Главное - было много слишком громкой и оживленной публики, впрочем, прилично и даже со вкусом одетой.