Леонид Бляхер – Кадиш по Розочке (страница 34)

Думал он и о стране, в которой идет война. О самой войне, такой непонятной, никому не нужной, но никак не прекращающейся. Почему-то вспомнился их командир полка, Федоркин, бывший фельдфебель царской армии. Этому война - мать родная. Сидел он в какой-нибудь деревне Малые Бадуны и выл с голода. А на войне ему и власть, и паек, и повышение. Полный профит. Иное дело его начальник штаба. Этот - кадровый офицер. Из старых. Дворянин. Он бы и сбежал от войны. Только некуда. Имение, небось, еще батюшка заложил, семья у большевиков в заложниках. Вот и служит.

Почему-то вспомнился его случайный попутчик, Александр Иванович. Интересно, он на востоке, с остатками колчаковских отрядов? А может уже и в Китае. Хотя, скорее, в Крыму. Он тоже человек войны. Хотя и не такой, как их комполка. Впрочем, особенно много таких вот, как его спаситель среди белых он не обнаружил. Тоже, в основном, 'офицеры военного времени', типа того Никифора. Вот уж точно - псы войны. Как такие романтики, как Александр Иванович с ними уживаются? Какая там монархия и священная война? Запах власти, наживы, возможность смотреть на 'чернь' свысока. От них народ и бежит к красным, пока от тех не натерпится. Эх, жизнь! Как там мои-то? Как Розочка? Целы ли?

Думал он и о себе. Жалел? Наверное. Вместо Лондона, вместо Москвы, вместо осмысленной жизни с любимой семье и просто с любимой он получил коморку в казарме, еду три раза в день и казенную одежду. И это почитает за большую удачу. Да, не о том речь. Вот его сослуживцы, к которым он привык, часто мечтали, как вернутся, как начнется прежняя спокойная и размеренная жизнь. В это-то Додик и не верил. Ну, не умеют большевики жить спокойной жизнью. Им подавай что-нибудь чрезвычайное, чтобы всех под себя подмять. Как при такой власти жить, Додик не представлял. Та жизнь, и он это четко понимал, уже никогда не будет. Не будет правильного гешефта, не будет спокойной работы. А что будет? Совершенно не понятно. Мысли не давали покоя. И так, каждый вечер он лежал, уставившись в стену, оклеенную желтыми газетами. А время шло.

Уже к осени 20-го года, когда красные дожимали южный фронт в Крыму, отделение Додика было направлено на дежурство в комендатуру. Такой наряд Додику нравился - спокойно посидеть сутки в кабинете, записывая в журнал всякие происшествия. Тепло, хотя и скучновато. Комендатура занимала довольно большое одноэтажное здание, одной стороной выходившее на Феодосийскую улицу, а другой в неширокий проулок, густо усаженный деревьями. В обязанности его отделения входила охрана самой комендатуры и задержанных 'подозрительных личностей'.

Додик неторопливо принимал дежурство, расставил своих бойцов по постам. Проверил, как устроилась отдыхающая смена. Просмотрел толстую амбарную книгу с записями о задержанных, о телефонограммах и прочих происшествиях, расписался. Только после этого, подав руку комоду (командиру отделения), которого он сменял, пошел глянуть на задержанных.

Подходя к помещению с задержанными, он словно споткнулся. Взгляд зацепился за чем-то знакомую фигуру мужчины, сидевшего в самом углу камеры. Лица видно не было. Давид был уверен, что знает его, но кто он - вспомнить не мог. Причем, не просто знает. Этот человек почему-то важен для него. Он медленно прошел в комнату дежурного по комендатуре, заглянул в книгу записей. Сегодняшних арестантов еще не записывали. Ладно, попробую выяснить.

- Степа! - позвал он приятеля. - Посиди за меня у телефона. Мне тут одно дело нужно прояснить.

Приятель охотно сел в комнате, а Давид прошел в арестантскую. Неизвестный, как и прежде, сидел в тени.

- Пройдемте, гражданин! - официальным тоном произнес Додик.

Незнакомец вышел на свет, и Додик с трудом подавил возглас удивления, узнав своего случайного попутчика и спасителя, Александра Ивановича. Вот это встреча!

Мысли закрутились с бешеной скоростью. Нужно как-то поговорить с глазу на глаз. Но на посту не выйдет - люди ходят постоянно. Не выйдет и здесь. Так, а это у нас что? Давид заглянул за дверь. Видимо, комната для допросов. Самое то.

- Сюда, - скомандовал он. Когда дверь закрылась, Давид быстро провел знакомца внутрь и заговорил в ином тоне:

- Александр Иванович! Почему Вы здесь? Вы шпион?

Бывший попутчик молчал, с интересом рассматривая форму красноармейца.

- Вы меня помните? Мы с Вами путешествовали от Москвы до Белгорода. От бандитов бежали. Я Дмитрий. Я хочу Вам помочь.

- Я помню Вас, юноша, - спокойно и сухо проговорил Александр Иванович. - Вы тогда ехали спасать супругу, но попали к красным. Так?

- Не совсем так, - смутился Давид. - Я смог найти Розочку и вернуться в Москву. Но там попал под мобилизацию. - Додик сокрушенно развел руками.

- Понимаю - грустно усмехнулся Александр Иванович - И с той, и с другой стороны одни и те же мобилизованные, возглавляемые горсткой честолюбцев.

- Вы-то здесь какими судьбами? Я думал, Вы в Приамурье или в Крыму.

- Забавно, - усмехнулся знакомец, и Додик только сейчас увидел, насколько тот усталый и измотанный. - Я тоже так думал. Точнее, думал, что буду там. Но вышло иначе. Не переживайте, Дмитрий, я не шпион. - он откинулся на спинку стула - Позвольте я закурю?

- Конечно - ответил Давид, а Александр Иванович продолжал.

- Когда мы расстались, я смог пробраться на Дон. Но там ничего не вышло. Казачки разбегались, крестьяне прятали продовольствие. Красные, то есть, теперь ваши собратья, нас просто раздавили числом. После Дона я бежал в Омск. Воевал за директорию, потом примкнул к Колчаку. Показалось - вот он, спаситель России. Смешно. Инфантильный романтик. Знаете, именно из таких романтиков выходят самые отъявленные тираны. Когда действительность не хочет становится такой, какой они ее себе вообразили, они начинают ей мстить. Кроваво мстить. А рядом с ним отнюдь не романтики. Властолюбцы, честолюбцы и авантюристы самого разного пошиба. Поразительно, но у красных кадровых офицеров было больше, чем у Верховного главнокомандующего. Там капитанов производили в генералы. Словом, когда Колчак сбежал на Восток, я пробрался к Деникину. Все же генерал старой закваски, сподвижник Корнилова.

Александр Иванович прервался. Чувствовалось, что говорил он не Додику, не мальчику, которому некогда помог, а потом пощадил, а себе, выговаривал то, что копилось долгие месяцы недоговоренности. Он затянулся, с наслаждением выпустил дым и продолжил:

Честно говоря, к Лавру Георгиевичу я относился без особенного почтения. Служили с ним. Лих, смел, яростен, себя не жалеет, да и людей вокруг себя. Наполеон из него вышел бы замечательный. А вот спаситель России - увольте. Да и у Антона Ивановича не вышло. Не могло выйти. Если бы не безумец Слащев. Простите, Вы же не в курсе, это такой лихой белый генерал. Так вот, если бы не он белое движение кончилось бы уже год назад. Да, оно и кончилось. Осталась масса вооруженных людей, спаянная общим отчаянием - он опять замолчал, словно эта неожиданная исповедь перед малознакомым человеком выпивала из него все силы.

- Теперь вот я просто бегу. Не куда, а откуда. Из России.

Александр Иванович потер рукой лоб и продолжил:

- Я не шпион. Я беглец. Как ни странно, Вы в чем-то были правы. Все красивые слова оказались словами, а все мечты при столкновении с действительностью развеялись. За ту Россию, за которую я хотел отдать жизнь, стало максимум десяток тысяч человек. Да и те не смогли договориться между собой. Каждый думал не о стране, а о том, как он будет выглядеть во время победного марша по столице - во главе или сбоку. Остальные - такие же как Вы, мобилизованные обыватели. Или того хуже - дельцы, которые из общего горя выжмут свои пять процентов прибыли. Горстка безумцев пирует на крови, а миллионы русских убивают друг друга. Я военный человек. Свой чин получил не в штабе. Но смотреть на торжествующих честолюбцев, авантюристов, пирующих на костях, вешать мирных обывателей, крестьян - увольте.

- Но красные стреляют в мирных жителей так же, - попытался прервать его Додик.

- Оставьте, молодой человек. Мне нет дела до нравственности красных, изначально продавших душу дьяволу. Но те, кто сражается с ними, ничем не лучше. Вот это для меня трагедия. Они пусты, злобны. Они шли не восстанавливать страну, а мстить. Потому и проиграли. То есть проиграют в ближайшее время. Через год или два, а может и раньше, их выметут из той страны, которая была Россией. Но эта новая страна мне не нужна и не интересна. Вы спрашиваете, кто я? Беглец. Беглец, пробирающийся к румынской границе, а там и далее. Куда? Не знаю. Скорее всего, в Прагу или Белград. Может быть, в Париж. Вы бывали в Париже?

- Нет. Только пару раз в Берлине.

- Честно сказать, я тоже нигде толком не бывал. Училище, гарнизон, академия, война. Вот и вся биография. Тяжеловато на пятом десятке начинать жизнь заново - он запнулся и уже несколько иным тоном продолжил.

- Если Вы решили мне помочь, то попробуйте вернуть мой саквояж. Он, кажется, остался лежать в комнате с телефоном. Кажется, в него еще не заглядывали. Там моя надежда на будущее. Поверьте мне, что все, находящееся в нем не украдено. Хотя, с точки зрения высоких канонов офицерской чести, происхождение его не самое достойное. Но, что делать. Знаете, мне хочется спокойной старости. Просто спокойной старости в тихом уголке.