Леонид Бляхер – Кадиш по Розочке (страница 12)

В пустой квартире было гулко и странно. Он повесил плащ. Медленно, очень медленно принялся растапливать печь. Как и вчера, как и на прошлой неделе. Не хотелось двигаться, думать, дышать. Огонь все никак не занимался. - Бесполезный человек в бесполезном и злом мире, - подумалось ему. - Даже печь толком не растоплю... Почему-то эта мысль разозлила и успокоила его. Движения стали точнее, дрова занялись. Протопив печь, он прошел к бару, налил в бокал портвейна. С бокалом в руках юноша уселся в кресло и задумался.

Семья уехала. Они ли его бросили, он ли их, уже и не важно. Важно, что из всего, чем он дорожил, осталось только одно - его жена, его любимая. Оставаться, чтобы ждать возвращения Розочки, было совершенно бессмысленно. Да и сможет ли она вернуться? Как она проедет через всю Россию, сошедшую с ума, терзаемую дезертирами и взбунтовавшимися крестьянами, которые жгут дома землевладельцев, захватывают поселки?

Он вспомнил, нет, он увидел свою жену. Вот она сидит на диване, листая какой-то роман. Вот они вместе гуляют по Невскому. А вот... Дальше захватило дыхание. Казалось, еще усилие и произойдет чудо, он сможет коснуться ее, прижать к себе. Но чуда не произошло. В пустой квартире возле печи сидел молодой человек, выброшенный из жизни. Розочка - последнее светлое пятно в этом мире. Точнее, в мире, в котором ему хочется жить. Без нее просто не нужно оно все. Постепенно в голове вырисовывался план.

Для начала нужно доехать до Москвы; там живет Розочкин отец. У него нужно оставить саквояж. Ехать с золотом через всю страну - это глупо. Потом поехать на юг. А там Всеблагой не даст пропасть ни мне, ни Розочке. Собственно, никакого другого плана и быть не могло. Но проговорить это себе самому было непросто.

Квартира, Петроград, пока он здесь оставался, позволяли тешить себя иллюзией стабильности, возможного возврата к прежней жизни. Да и полнейшая апатия, все чаще накатывающая на него, не способствовала принятию хоть какого-то решения. Вот завтра, в крайнем случае, на следующей неделе. Только не сегодня. Теперь возврата уже не будет. От этого становилось страшно и весело одновременно. Давид допил бокал и... спокойно заснул, привалившись на диван.

Проснулся он уже вечером. За окнами стояла темнота, но часы показывали только восемь часов после полудня. Он уедет сегодня же. Начались сборы. Подступала поздняя осень, потому были выбраны теплый дорожный костюм и пальто неброского серого цвета. Кепка сменила шляпу. В дорожный саквояж, несколько больший, чем тот, что передала бабушка, он сложил дарение в угол, тщательно завернув его в несколько исподних рубах. Собрал вещи, прикрыл им мешок с побрякушками. В карман засунул пистолетик. Конечно, не маузер, но хоть как-то поможет оборониться при случае. Кажется, все. Ехать с большим багажом нет и смысла.

Солнце еще не встало, когда Додик подходил к Николаевскому вокзалу. Поезда, как ни странно, ходили по расписанию. Он без каких-либо проблем купил билет на поезд до Москвы и уселся ждать отправления. Между тем, на перроне вокзала происходило что-то не вполне понятное. Какие-то вооруженные матросы громко спорили с такой же вооруженной охраной вокзала. Громко кричали, размахивали перед носом друг у друга какими-то бумагами:

- Решением Петросовета вы переходите в наше подчинение, - рычал матрос.

- Мы подчиняемся только профсоюзу железнодорожников! - на столь же повышенных тонах отвечал его оппонент. Похоже, что сейчас начнется перестрелка. Только ее не хватало.

Давид постарался стать как можно более незаметным. С некоторых пор Давид стал привыкать к тому, что любой вооруженный человек для него опасен. Это уже не привычные полицейские или военные патрули. Это непонятные люди, которые могут схватить, убить. Да, что угодно. Это было непривычно, дико, но было. Да и не только он попытался слиться с окружающим пейзажем, исчезнуть. Немногочисленные пассажиры, ожидавшие своего поезда, старательно вжались в свои кресла, уткнувшись носом в пол. Охранники и матросы продолжали спорить. Насколько понимал Давид, матросы собирались ехать на помощь московским советам. Железнодорожники же не хотели их везти. Похоже, что и не повезут. Дай-то Всевышний...

Объявили подачу состава. Публика всколыхнулась, двинулась к выходу. Но здесь спорщики объединились, принявшись осматривать выходящих к поезду. Искали вооруженных людей. Давида пробил холодный пот. Сейчас обнаружат золото или пистолет и... все. Но Всеблагой не дал пропасть. Скользнув глазами по молодому человеку, почти мальчику, с небольшим багажом, проверив билет, матрос перешел к группе господ, выходившей следом. Их многочисленные чемоданы заинтересовали его гораздо больше.

Давид проскользнул в поезд. Пронесло. Проклятое золото. Главное, вести себя спокойно и естественно. В купе вошел мужчина лет тридцати пяти в полувоенном френче, вошедшем в моду при Керенском, попутчик Додика. Вещей при нем тоже было немного, а взгляд был таким же напряженным, как и у Давида несколько минут назад. Додик попытался вести себя как можно спокойнее. Сел на свободное место, прижал к себе саквояж и решил заговорить с попутчиком. Попутчик представился Владимиром Васильевичем Ветровым, журналистом, следующим в Новочеркасск. Давид назвал себя, отрекомендовавшись выпускником Императорского училища, едущим после окончания в Московскую губернию к родне.

- Да, молодой человек, - протянул Ветров, расположившись и закурив сигару. - Не самая лучшая сегодня у Вас профессия.

- Почему же? - спросил Давид, чтобы не показаться невежей, хотя ему и были безразличны рассуждения соседа по купе. Разговаривать было не так страшно, как сидеть и ждать очередных матросов или еще кого-то.

- Разве не очевидно? - поднял брови домиком журналист - Керенский и его присные власть потеряли. Солдаты гарнизона восстали, а части с фронтов не могут пробиться к Питеру. В Москве солдаты стреляют в юнкеров из пушек. Вот-вот раскатают артиллерией Кремль со всей тысячелетней историей Руси. А там... - он махнул рукой - пьяная матросня во главе государства. О какой коммерции здесь имеет смысл говорить? Может быть, Вы знаете? А я - увольте, не понимаю. Финансы любят тишину и стабильность. Ваши родственники, судя по всему, коммерсанты?

- Да.

- Вот-вот. Конечно, налоги, поборы, да и особое отношение к вам, евреям - дело не очень хорошее. Многие из Ваших единоверцев сейчас стали противниками государства. Хотя, понятно, что вы не из их числа. Однако поверьте мне: дела идут только тогда, когда рядом с конторой или банком прогуливается полицейский. Завтра к вам и к вашим родственникам придет матрос, солдат или еще какой-нибудь голодранец и предложит 'поделиться'. И придется делиться, поскольку у него есть ружье. Как это у господ или товарищей социалистов: грабь награбленное!

- И что же вы предлагаете? - спросил Давид больше для поддержания беседы, чем потому, что рассчитывал услышать некое откровение. Все эти речи он слышал уже не один раз.

- Что тут предлагать, молодой человек? Я, как и вы, драпаю из зачумленного города. Вопрос в том, что делать, когда чума доберется до тех мест, куда мы драпаем. А то, что она доберется, особого сомнения нет.

- Не знаю. Может быть, все как-то успокоится?

- Этой мечтой живет все образованное население России. Не успокоится, молодой человек. Само не успокоится. Пока не будут отсечены гниющие члены, организм на поправку не пойдет. Сейчас об этом думают лучшие умы страны, самые активные люди скоро начнут действовать. И здесь важна позиция каждого. Подумайте, Давид, хорошо подумайте.

Колеса поезда привычно и успокаивающе стучали. Мимо проносились негустые посадки деревьев, в разрывах между которыми виднелись деревеньки и городки. Речь властителя дум (или нет, кто его знает) текла гладко, одновременно тревожа и убаюкивая.

В самом деле, можно просто уехать, как решила бабушка. Но ведь можно и сражаться, как считает его случайный знакомец. Хотя, с кем сражаться? Сколько тех, кто готов встать в строй за империю, от которой отрекся даже сам император? Да и что ему та империя? Его мир - это Розочка и их дети, которые обязательно будут. Надо только найти ее, переждать ураган и жить дальше. Как жить? Чем жить? Ведь до сих пор деньги появлялись почти сами по себе. А теперь? Вопросов было множество. Они теснились в голове юноши, перебивая друг друга, переплетаясь. И ни на один из них ответа не было.

Юноша так и не смог заснуть, когда поезд подъезжал к Москве. Перрон вокзала здесь был более оживленным, чем в Питере. Правда, больше было и вооруженного народа. Но и всякого иного люда хватало. Сновали носильщики, какие-то женщины с мешками, крестьяне с самым суровым выражением лиц. Присутствовала и 'чистая публика', хотя и в небольшом количестве. Молодой человек в дорогом, хоть и дорожном костюме был сразу взят в оборот носильщиком. Правда, увидев, что багажа нет, тот мгновенно утратил интерес.

Додик, выйдя на привокзальную площадь, без особого труда нанял пролетку. Адрес тестя у него был. Правда, извозчик честно предупредил, что цена будет 'тройная'. 'Палят, барин, со всех сторон, - чинно объяснил он. - Лошадь пугают'.

Москва бурлила не меньше, чем Питер. Однако были и отличия. Несмотря на ранний час, людей на улицах было намного больше, чем в Питере. Причем, не только сторонников советов и временного правительства, но и просто зевак. Временами со стороны центра доносились орудийная пальба и треск винтовок. У выхода из вокзала стояли солдаты с пулеметом. Правда, они никого не останавливали, а напряженно смотрели в сторону центра. По улицам то и дело пробегали какие-то вооруженные люди. Далеко не все они были в военной форме - часто попадались студенческие шинели, рабочие картузы. Словом, питерское безумие благополучно перебралось в Первопрестольную. Похоже, что его попутчик был прав. Чума.