Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 85)

Алексей Степанович бросился от ног к голове.

— Что случилось?!

Она улыбнулась вымученной улыбкой.

— Ничего.

— Тебя обидели?!

— Что ты, папка!

— Может быть, ты все-таки заболела? — с надеждой спросил он.

— Заболела. Вон как пульс бьется, — сказала Лиза и протянула ему тоненькую руку с синими прожилками на запястье.

То, что у нее будет ребенок, пугало Лизу до холодных мурашек, вызывало в ней паническую тревогу, смешанную с уверенностью, что ей сейчас хуже всех, она самая несчастная, самая обиженная судьбой, временами же, напротив, делало ее невероятно счастливой, и она считала себя чуть ли не избранницей среди других людей, которым не выпадал такой жребий. Оба этих чувства постоянно боролись в ней, и она поддавалась то одному, то другому, а то и вовсе оставалась без всяких чувств, с пустой и безразличной душой. Это было хуже всего. В такие минуты она испытывала лишь едкую враждебность ко всему миру и желание быть для всех как можно более неприятной, раздражающе неприятной, несправедливой и злой. Она ни с того ни с сего говорила грубости отцу, вела себя с ним капризно и заносчиво, и он терялся в догадках, что произошло, мучительно искал объяснений ее поступкам и, вместо того чтобы резко ее одернуть, готов был во всем обвинить себя и у нее же просить прощения. Это окончательно убеждало Лизу, что отцу лучше ни о чем не рассказывать, что в этом деле он ей не советчик и не помощник, и Лиза впервые с такой тоской вспомнила о матери, которой не было рядом и которой ей так не хватало. Никогда раньше мать не была ей так близка и так нужна. Лиза мысленно обращалась к ней за помощью, молила ее отозваться, дать ей тайный знак, и ей чудилась где-то ее тень, смутное веянье ее присутствия, ее беззвучный, неслышимый голос.

— Мама… Мамочка! — прошептала она.

Сухая, застаревшая корка отпала от сердца, и, словно сбросив с себя давнюю тяжесть, Лиза освобожденно вздохнула. Сначала она не понимала, что произошло и откуда взялось это освобождение, но затем ей удалось поймать ниточку, и она вздрогнула от внезапного открытия. Лиза впервые с такой остротой, силой и нежностью  л ю б и л а  м а т ь. Все остальное — отчаянье, боль, безнадежность — куда-то отодвинулось, исчезло, растворилось в воздухе, и Лиза лишь видела  е е  лицо, ощущая  е е  дыхание, гладила и прижимала к себе  е е  руки. Она, как в детстве, чувствовала себя привязанной к матери каждой клеточкой своего существа и жадно вбирала в себя знакомый привкус ее губ, запах складок одежды и что-то невыразимое, что было присуще лишь ей одной.

— Мамочка!.. Мамочка! — прошептала она снова, будто тем самым выкликивая, вызывая ее из прошлого. Но видение не приблизилось к ней, и Лиза вдруг осознала, что это — только видение. Может быть, это была вовсе и не мать, а что-то  м а т е р и н с к о е, что было разлито в мире, — Лиза этого не знала. Она лишь с мучительной силой ощущала в себе любовь, ощущала как обретение, как высший дар, делавший ее счастливой.

— Мамочка!.. Мама!

Узнав о том, что Никита и Лиза намерены пожениться, Алена окончательно разочаровалась в жизни и от тоски решила всем делать добро. Первой она выбрала Фросю. Это не означало, что Фрося больше всех испытывает в ней нужду, но она казалась человеком, полностью пригодным для совершения благодеяния, и, что еще важнее, была способна оценить чужую щедрость и бескорыстие, восхититься, умилиться. Это и вдохновляло Алену, собиравшуюся делать добро шумно, при всеобщих аплодисментах. Пусть все видят, что она способна отдать ближнему последнюю рубаху!

В поисках последней рубахи Алена бросилась перебирать свой гардероб, но ее джинсы, сарафан и пончо, пожалуй, не подошли бы Фросе по размеру, и Алена благоразумно оставила их на вешалке. Перебрала все туфли, но ее тридцать девятый явно оказался бы Фросе велик. Кинулась к косметике и безделушкам, но Фрося, как назло, не пользовалась губной помадой, тушью для ресниц и не носила брошек. Получилось, что дарить-то ей нечего, а добро представлялось Алене лишь в виде интригующего, затейливого подарка, без которого скучно было идти к подруге. «Что бы такое изобрести?» — спрашивала она себя и тут случайно заметила коврик, еще со времен детства висевший у нее над кроватью. Коврик был довольно безвкусный, с оленями, но Фросе он почему-то всегда нравился, и Алена тотчас же сняла и скатала его в рулон.

Фрося встретила ее радостно — подруги давно не виделись. Она усадила Алену на широкий диван, стала расспрашивать о новостях, о жизни, и Алена все ждала случая показать Фросе, какая с ней произошла перемена. Она забеспокоилась, что Фрося, чего доброго, примет ее за ту прежнюю Алену, быть которой ей уже совершенно неинтересно, и Алена ощущала легкую досаду человека, надевшего новый костюм и вынужденного ходить, не снимая пальто. Но тут ее взгляд упал на изящный стеклянный флакон, стоявший у Фроси на подзеркальнике. Флакон был какой-то необычной формы, слегка вытянутый, с резко обозначенными гранями и причудливой пробкой.

— Откуда это у тебя? — спросила Алена с чувством невольной ревности к тому, кто делает Фросе такие интригующие и затейливые подарки.

— Это мне на память от одного человека, — сказала Фрося, как бы придавая этому подарку гораздо меньше значения, чем желала бы подруга.

— Чудесная вещица! Я такие где-то видела, — Алена пристально смотрела то на вещицу, то на Фросю, стараясь разгадать причину загадочного молчания.

— Может быть, в комиссионном магазине? — подсказала Фрося, явно направляя подругу по ложному следу.

— Нет, это вещь уникальная, — Алена впервые убедилась в способности Фроси что-то от нее скрывать.

— Тогда в музее, — произнесла Фрося с запинкой, и Алена укоризненно взглянула на нее.

Разгадка была близка.

— В музее Левы Борисоглебского? — спросила Алена, слегка передразнивая Фросю тем, что намеренно вкладывала в этот вопрос гораздо меньше значения, чем он заслуживал.

Фрося смутилась.

— Да, это подарил он.

— Поздравляю, — Алена с усилием брала тоном выше той неприязненной интонации, которая невольно подступала изнутри. — За что ж такие милости?

— Просто на память. Я часто брала у него книги. Мы встречались, разговаривали, пили чай…

— Мило, очень мило. Мне он ничего подобного не дарил, — сказала Алена с выражением превосходства над Фросей, побуждавшего ее глубже вникнуть в подтекст этой фразы.

— Ты у него… бывала? — через силу задала вопрос Фрося.

— Представь себе, неоднократно.

— Не может быть. Я не верю.

— О, доказательств настолько много, что их не стоит и приводить, — Алена неожиданно взяла флакон в руки. — Отдай мне его! Отдай, прошу тебя! — не выпуская флакон из рук, она протянула его Фросе, словно он отчасти принадлежал уже им обеим.

— Нет, я не могу, — Фрося отвернулась от флакона, тем самым подтверждая свои особые права на него.

— Понимаешь, я любила этого человека, — тихим голосом сообщила Алена, словно это признание было самой высшей платой, которую она могла предложить за флакон.

— Любила?! Это правда?!

— Да, — не колеблясь, солгала Алена.

— Что ж, возьми, — Фрося нерешительно согласилась с тем, чтобы флакон остался у подруги.

— Спасибо! Я была уверена, что ты… — Алена звонко чмокнула Фросю и спрятала флакон в сумочку. — А у меня тебе тоже подарок, — она развернула коврик. — Куда мы его повесим?

— Что ты! Зачем! Не надо! — пыталась возразить Фрося. — Это же очень дорогая вещь!

— Глупости! — рассердилась Алена. — Бери и не смей пререкаться. Не одна же ты такая добрая!

И она повесила коврик на стену.

Поездка на дачу входила в ближайшие планы Алексея Степановича, и, если бы не катастрофическая нехватка времени, он снарядился бы туда в первый же выходной. Дела предстояли нешуточные: нужно было расчищать пепелище и заново отстраиваться. Конечно, ни о чем особенном он не мечтал, и бывшая тургеневская дачка вызывала в нем лишь недобрую и едкую усмешку. Какие уж тут кокошники и полуколонны! Ему бы теперь что попроще, постандартнее, поскромнее! Главное, чтобы был покой — для него и для дочери, а на архитектурные детали он внимания не обращал. Лиза медленно оправлялась после родов, и Алексей Степанович дрожал над каждым ее шагом и овладел врачебными премудростями не хуже больничной сиделки (даже Никиту по своей привычке оттирал от дочери, заставляя его лишь бегать по магазинам и гулять с ребенком). Он был уверен, что поставит на ноги дочь и ей даже не придется брать академический отпуск, — вот только бы все устроилось с летом. Это было важно и для Феди; все шло к тому, что его все-таки выпустят. Может быть, через год; может быть, раньше — Алексей Степанович точно не знал и, наученный горьким опытом, боялся предпринимать шаги для ускорения дела. Хватит! Он суеверно берег то шаткое равновесие, которое наступило в жизни, и не искушал судьбу. Судьба его и так наказала…

В апреле он все-таки вырвался из Москвы. Была настоящая весна, березы серебрились на солнце, и всюду текло, текло, текло. Алексей Степанович по старой памяти наведался к Анюте (он стал чаще бывать у нее с тех пор, как Федю забрали в милицию, и в ее доме словно бы отдыхал от своих невзгод, в душе возникало что-то хорошее и доброе, и Алексей Степанович даже храбрился, обещая погулять на ее и Фединой свадьбе), а затем обошел пепелище и по-хозяйски заново все осмотрел. Первый этаж сгорел не так основательно, как второй, и если договориться с плотниками, можно к июню соорудить временное одноэтажное жилье. Комнаты в две-три, а больше и не надо.