Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 82)
— А у Никиты тоже есть автограф Тургенева, — сказала Лиза, пропустив мимо ушей все, что не касалось ее кумира.
— Любопытно, какой же? — осведомился Алексей Степанович.
Никита хотел ответить сам, но Лиза перебила его:
— Набросок к «Накануне» — описание Венеции.
— Вот оно что! Вы что же, собираете автографы?
Алексей Степанович не знал, к кому обращаться — к Лизе или к Никите.
— У моего отца большая коллекция, — сказал Никита, — и когда мне стукнуло двадцать, он расщедрился на подарок.
— Ваш отец гуманитарий?
— Что вы, что вы! Он занимался сельским хозяйством, а сейчас на пенсии. Автографы великих людей — это его хобби. У него есть личные подписи Кирова, Орджоникидзе, Калинина, Долорес Ибаррури, а из писателей — Тургенева, Горького. Он очень любит их рассматривать и по почерку определять свойства характера. Его особенно восхищает почерк людей с сильной волей.
— Автографы таких людей — большая редкость. Считайте, что вам повезло, — сказал Алексей Степанович, складывая и пряча шуршащий дождевик. — Что ж, пошли потихоньку.
И он первым двинулся к даче.
X
С утра зарядил обложной моросящий дождь, на дорогу бесшумно стлалась мелкая изморось, и по проводам зябли мокрые воробьи. Федя готов был все на свете проклясть, до того не хотелось подниматься с постели. Он уже вторую неделю работал в колхозных парниках — носил ведрами чернозем, на колесном тракторе перевозил прицепы с цветочными горшками, свинчивал трубы водопровода, поливал, смешивал удобрения. Колхоз недавно стал заниматься декоративным садоводством, а до этого в основном сеял овес и выращивал клевер. Это не давало большого дохода, и тогда, посовещавшись с областным начальством, выстроили несколько оранжерей для цветов и лечебных трав.
Дело весело заспорилось, и вскоре уже заключили хозрасчетный договор с заводом лекарственных препаратов, наладили контакты с постоянной клиентурой — с Академией наук, с Домом дружбы и дворцами бракосочетаний. Пригласили агронома — специалиста по редким цветочным сортам, впервые выставились и получили приз за туберозы. Старух, работавших в оранжереях, обрядили в белые халаты и стали именовать техническими сотрудниками.
Федя застал тепличное дело бурно цветущим, и поначалу ему нравилось до вечера пропадать в парниках, гонять по бетонке трактор с прицепами и ни о чем не думать. Ему даже казалось, что во всем этом он обрел некий смысл жизни, он вспоминал на досуге, что и Лев Толстой пахал землю, и про себя восклицал: «Умен старик!» Вечерами Федя возвращался домой, съедал две тарелки Анютиного борща, выпивал ковшик квасу с изюминкой, и они с Настей садились на велосипеды. «Да, черт возьми, как же это я раньше… не знал… не догадывался?!..» — думал он, подскакивая в седле, и его прежняя жизнь представлялась ему глупой и никчемной, и он удивлялся, что столько лет прожил зря.
Но затем сквозь его пылкие восторги стала просачиваться тоска, ему надоедало возиться в земле, надоедало видеть все те же цветочные луковицы, и Федю тянуло в Москву. Особенно тошно становилось ему в ненастье, когда он думал: «Да пропади все пропадом!» Поэтому, увидев с утра на стеклах дождь, он уже заранее знал, что сегодня ему все осточертеет, и обреченно готовился к этому. Действительно, днем он поругался в парниках со старухами, чуть было не опрокинул в канаву трактор и, когда Анюта подала ему тарелку, усмехнулся и сказал:
— Снова борщ? Это что, намек на мою фамилию?
Анюта сразу поняла, в чем дело, и достала из шкафчика бутылку.
— Что-то часто ты, Феденька…
— А ты не пои. Сама же…
Федя отодвинул рюмку.
— Я же вижу, что ты хочешь. Пей…
— Все ты видишь! Насквозь! Тебе бы следователем по особо важным делам работать! Или — гипнотизером! Сеансы бы устраивала! «Анна Сапожкова. Чтение мыслей на расстоянии».
Анюта с напряжением вытянула перед собой худые длинные руки.
— Вот и тебе со мной стало плохо, — сказала она тихо.
— Господи, шуток не понимаешь!
Она сама налила ему рюмку:
— Пей.
— Попрекнула, а теперь предлагаешь. Убери.
— Феденька, я не в смысле упреков. Хочется — выпей. Греха нет.
Федя согнал с лица жеваную гримасу.
— Ладно, прости меня. Хандра напала. А пить я здесь больше не буду. Нехорошо — Настя. Лучше дай десятку.
— Феденька, нет десятки. До получки день остался.
— Займи…
Анюта метнулась к двери.
— Сейчас… Посиди.
Федя долго сидел за столом, а потом вышел во двор. Дождь все моросил, вода сбегала по водостоку, свиваясь тонким блестящим сверлышком и наполняя ведерко. Федя посмотрел на раструб водостока, на падающие капли, на лужицу возле ведерка и вдруг с размаху ударил по ведерку ногой, и оно, кувыркаясь, полетело в малинник.
Он зашагал к лесу.
— Федя, куда ты?! — издали закричала Анюта. — Вот деньги! Я заняла.
— Не надо, — он все решительнее убыстрял шаги. — Верни назад. Я достану.
— Где?! Что ты задумал?!
— Я знаю где, — сказал Федя.
За деревней он свернул в лес, сбежал по размокшему и скользкому спуску оврага и выбрался на дорогу. Дождь мягко опадал, стлался в воздухе невидимыми волоконцами, опутывал лицо мелкой сеткой. Федя пересчитал деньги, которые были в кармане, — набралось два рубля с мелочью. «Мизер», — подумал он. Сквозь пелену дождя в лесных просветах показался дачный поселок. Федя подошел к своей калитке, попробовал открыть ее, но калитка оказалась заперта. Тогда он перелез через забор и спрыгнул в сад. На дачной кухне горел свет и свистел закипавший чайник. «Интересно, кто там? Отец?» Федя подкрался ближе и выглянул из-за куста смородины. За кухонным столом сидел Алексей Степанович и резал хлеб. На столе стояла всего одна чашка, значит, Лизы на даче не было.
Пригибаясь к земле и прячась за яблонями, Федя перебежками добрался до приоткрытого окна, развел створки пошире, подпрыгнул и забрался вовнутрь. С подоконника упал железный ломик и грохнул об пол. «Будь ты неладен!» Федя стал тихонько подниматься по лестнице. Лестница скрипела, и он часто останавливался и прислушивался. «Детективный сюжет! — усмехнулся он. — А если отец услышит?» На втором этаже дачи было темно и гораздо холоднее, чем на первом, где Алексей Степанович регулярно включал обогреватель. Федя с трудом нащупал дверь в кабинет отца и толкнул ее. Дверь не поддалась, и он достал перочинный ножик, просунул лезвие в щель и, надавив на него, открыл замок. Проникнув в комнату, он взял с полки серебряный кубок и еще несколько вещиц, торопливо рассовывая их по карманам. «Так, что еще?!» Прихватил медальон на цепочке и гемму. «Хватит!» Он крадучись двинулся к двери и тут лицом к лицу столкнулся с Алексеем Степановичем.
— Это ты?! — зловеще прошептал Алексей Степанович, пряча за спину короткий железный ломик.
Федя выронил из рук медальон, хотел нагнуться за ним, но отец опередил его:
— Вот оно что! Ты крадешь мои вещи! Ты — вор!
Федя с усмешкой вывернул карманы.
— Пожалуйста, возвращаю…
Алексей Степанович узнавал и не узнавал свои вещи, настолько странно было представить, что они чуть было не оказались похищенными.
— …И ты все это собирался пропить?! Загнать за три рубля?! О боже! — он дрожащими руками схватился за голову.
— Полагаю, ты бы не обеднел…
— Что?! Да ты понимаешь… ты, уголовник… — Алексей Степанович прикрыл глаза, заставляя себя успокоиться. — Я знаю, это не первая попытка! Ты уже появлялся здесь со своей шайкой! Сколько вас было?! Двое?!
— О чем ты говоришь!
— Не притворяйся! В прошлый раз вашу шайку спугнули соседи, и вот ты решил сам! Без лишнего шума обокрасть родного отца! Нет, не зря я вызвал милицию! Пусть тебя заберут и посадят! Ты мне не сын!
— Милицию?! Анекдот!
— Да, милицию! Сейчас они будут здесь!
— Серьезно?!
— А ты как думал!
— Ладно, мне пора, — Федя сделал попытку выйти, но Алексей Степанович ломиком преградил ему путь.
— Я тебя никуда не пущу.
— Пусти! Я не желаю из-за твоих бредовых заскоков объясняться с милиционерами!
— Нет, ты объяснишься! Как миленький!
— Пусти, не драться же мне с тобой!
— Только посмей, — полушепотом произнес Алексей Степанович, и Федя увидел угрожающе направленное на него острие ломика.