Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 68)
— Наверное, это глупо?
— Но ведь это у детей так бывает: «Давай подружимся!», взялись за руки и побежали.
— Вот видишь…
Фрося выпустила руку Алены и оправила на худых коленях платье.
— Мы же почти не знаем друг друга. Мы так редко разговариваем.
— Я гордилась, когда ты просто обращала на меня внимание, — сказала Фрося.
— Глупенькая, нашла чем гордиться!
— Нет, нет! Ты сама не знаешь, какая ты! Я тобой восхищалась! Ты такая общительная, у тебя столько друзей, тебя все так любят!
Алена стиснула зубы и зажмурилась от боли.
— Молчи, молчи!
Фрося испуганно смолкла.
Алена еще долго не открывала глаз, как бы пережидая боль.
— Что с тобой? — спросила Фрося.
— Любят… меня все любят, — Алена расхохоталась. — Меня ненавидят, а не любят! Я кляча, я корова, я старая лошадь! Рассказать, почему мне понадобилось глотать эти таблетки?! Один парень, его зовут Никита… ты с ним ехала в машине… У него такие круглые очки. Добролюбовские.
— И еще у него почерневший ноготь, как будто он ударил по нему молотком, — добавила Фрося. — Знаю, о ком ты.
— Разве у него такой ноготь? Не замечала.
— Конечно, на мизинце.
— А ты не ошибаешься?! — возбужденно спросила Алена. — Господи, какая я дура! Какая дура! У него черный ноготь! Уродливый черный ноготь! Он вообще урод! Я его презираю!
— Успокойся, — Фрося обняла ее за плечи.
— А я спокойна, я совершенно… — Алена затряслась от беззвучных слез. — Он ей Тургенева… ей…
— Вот и пускай, — сказала Фрося.
— Да, пускай, — повторила Алена, не понимая, с чем она соглашается.
VI
В той дружбе, которая возникла между Аленой и Фросей, Алене принадлежала главная роль, и она словно нарочно испытывала, где кончается граница покорности Фроси. К ее удивлению, эта граница отодвигалась все дальше и дальше: терпение Фроси, ее покладистость и бескорыстное желание помочь были поистине беспредельными. Она служила Алене как паж. Валяясь на диване, Алена просила подать теплый плед — Фрося подавала, просила принести и подложить под ноги подушку — подкладывала. Перед экзаменом Алена засадила Фросю писать шпаргалки, и результат превзошел все ожидания: переписанные бисерным почерком (без лупы не прочтешь!), Фросины шпаргалки были произведением искусства. «Мать, ты второй князь Мышкин!» — воскликнула Алена, и Фрося неожиданно ответила ей в тон цитатой: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».
Знакомя Фросю с капитанами, Алена рассчитывала позабавить своих друзей, не более, но, к ее удивлению, они восприняли Фросю всерьез, и Алена ощутила несколько уколов ревности. Она стала приглядываться к Фросе и изучать ее, как изучают соперниц. В самом деле, многие суждения Фроси были на редкость точны и умны, и, убедившись в этом на собственном опыте, Алена перестала ревновать к ней тех, чьи мнения доносились со стороны. Фрося работала в библиотеке и поэтому много читала, прекрасно разбиралась в музыке и знала о таких вещах, о которых Алена и слыхом не слыхала. Например, о теории стресса Ганса Селье, считающего, что запасы жизненной энергии в человеке ограниченны и перерасход ее ведет к различным нарушениям в организме и даже — к смерти. С этих пор Алена стала особенно беречь свою жизненную энергию, а на Фросю смотреть как на существо необыкновенное, странное и нездешнее. Однажды Фрося рассказала ей, что долгое время не могла ничего есть — любая пища вызывала отвращение, и Алене почудился в этом глубокий смысл. Она всем говорила: «Представляете, не могла есть! Ей казалось, что все отравлено ядом!» Постепенно их роли переменились, и Алена сама стала восхищаться Фросей. Она рассказывала о ней знакомым тихим и чуть отстраненным голосом, словно намекая на что-то таинственное и нездешнее: «Это такая девочка! Такая девочка!» Она больше не завидовала Фросе — завидовать было смешно. Фрося обезоруживала своей добротой и кротостью. Сама Алена была не слишком чистоплотна, и Фрося, не умевшая сидеть сложа руки, часто подметала у нее, вытирала пыль и всячески следила за чистотой. «Она святая», — умильно произносила Алена, и хроменькая Фрося заслонила собою всех. Ни на шаг не отпуская подругу, Алена целыми днями гуляла с ней по лесу, качалась в гамаке и сидела на лавочке. Однажды она заговорила о Лизе.
— Как ты считаешь, она нарочно? — спросила Алена, избегая называть имя Лизы и лишь значительным выражением лица и поднятых бровей подчеркивая, что имеет в виду ее. — Нарочно старалась обратить на себя его внимание? — она давала понять, что он — это Никита.
Фрося каблуком выдавливала в земле ямку.
— Не надо о них.
— Ты ставишь их вместе? По-твоему, у них возможен роман? А знаешь, я бы этого хотела.
— Я знаю, — сказала Фрося.
Алена оттолкнулась ногами и стала раскачиваться в гамаке.
— Если Лиза это сделала нарочно, пусть обожжет крылышки. Терпеть не могу, когда твоя же подруга старается увести у тебя парня. Я бы так не поступила, — Алена ставила себя на место Лизы там, где сама же приписывала ей недостатки, которые могли бы оттенить ее собственные достоинства.
Фрося молчала, прислушиваясь к скрипу гамака.
— Ты не согласна? — спросила Алена.
— По-моему, не надо желать другому того, чего не желаешь себе.
— Где ты это прочла? — Алена затормозила ногами.
— В одной книжке.
— Знаешь, эти книжки… В них никогда не опишешь всего, что случается с человеком, — решительно произнесла Алена и стала снова раскачиваться в гамаке.
Из-за угла дома к ним вышел Лева Борисоглебский, державший на руках пригревшуюся Жульку.
— Привыкла ко мне, шельма. Не рычит больше, — сказал он, целуя собаку в морду: брезгливый по отношению к чужим людям, он был абсолютно лишен брезгливости к животным.
— Жулька ко всем привыкает. Ее однажды хотели украсть, а она даже не залаяла, — сказала Алена.
Лева опустился на складной стульчик Митрофана Гавриловича.
— А где старик? Мы с ним вчера недоговорили о Литвинове и Лиге наций.
— Дед на собрании дачного кооператива. А чем занимаются мальчики? Им не скучно?
Лева выпустил Жульку.
— Мика Марье Антоновне грядки вскапывает, совсем умаялся, бедняга…
— А Никита? — интонацией голоса Алена как бы убеждала Леву не отделять этот вопрос от предыдущего.
— Сидит один на балконе. Думает.
— Это на него Тургенев подействовал. Мрачный писатель, — Алена взглядом добавила что-то к сказанному. — Никогда не стала бы читать.
— А многим нравится, — Лева едва заметно улыбнулся, показывая, что понял смысл ее слов.
— Что ж, у каждого свой вкус, — Алена ответила Леве такой же улыбкой и встала с гамака. — Пойду взгляну на несчастного.
Она отправилась на балкон к Никите, а Лева и Фрося остались вдвоем. Лева пересел в гамак и стал раскачиваться, разглядывая солнечные пятна на стволе дуба.
— Фрося, а вы Тургенева любите? — спросил он, и они заговорили о книгах.
Никита ощущал все признаки того состояния, с которого начиналась влюбленность. Голос Лизы он бессознательно в ы д е л я л из других голосов, выделял ее походку, цвет ее платья, легкий запах ее духов, по утрам он просыпался счастливым, и это неопровержимо доказывало, что он влюбился. Точно так же сцепляются вместе летающие в воздухе пылинки, образуя случайный узор, и для Никиты таким же случайным, новым и необъяснимым было его чувство. Он не понимал, откуда оно бралось, и, следуя ему, тщетно пытался сохранить равновесие между этим новым чувством к Лизе и всеми остальными, привычными чувствами. Все привычное раздражало его, и в те минуты, когда он думал о Лизе, ему были неприятны мысли об Алене, о капитанах, об Алексее Степановиче. Обо всем этом он забывал и, выделяя голос Лизы, так же выделял и мысли о ней из всех других мыслей.
Никита даже не удивился, что Алена так быстро успокоилась после их ссоры и ничем не напоминала о ней, обращаясь с ним так же непринужденно, как и с его друзьями. Эта непринужденность подчас вызывала в нем недоверие, но у Никиты не было никакого желания вникать в его причины, поэтому он предпочитал п о в е р и т ь, что Алена попросту смирилась с неизбежной переменой в их отношениях.
Когда Алена поднялась к нему на балкон, Никита спросил:
— Что, успокоилась?
— Я не только успокоилась. Я готова тебе помочь, — сказала она с деланной наивностью и легкомыслием, которые в ее положении лишь подчеркивали серьезность сказанного.
— В чем помочь, радость моя?
— Например, устроить тебе свидание с Лизой, — сказала она капризно, словно это была ее прихоть, лишь случайно совпадавшая с тем, чего он страстно желал.
— А тебе-то что за корысть? Или у тебя, как у всех закоренелых грешников, возник порыв альтруизма?
— Не так уж много я грешила, — Алена скромно опустила глаза. — Да и тебя это не должно волновать. По-моему, ты не расслышал. Я предлагаю тебе свидание с Лизой.
— Где? — спросил он глухим голосом.
— У нее, естественно. Мы ведь спим в одной комнате.
— И она согласится?