Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 64)

— Конечно, всего два шага, — поддержала подругу Ариадна Остаповна, втайне недовольная тем, что Марья Антоновна говорит и за себя и за нее.

Машина с капитанами и Фросей отъехала. Ариадна Остаповна с сожалением посмотрела ей вслед.

— А Жульку твою я бы высекла, — сказала она.

Вернувшись с лесной прогулки, Лиза собрала по всему дому учебники и решила готовиться к сессии. С кипой книг она поднялась на балкон, разложила шезлонг и полусела-полулегла, раскрыв наугад самый толстый учебник. Но читать не хотелось, и, глядя на стебли плюща, обвивавшие столбик балкона, она рассеянно подумала: «До чего все-таки жизнь странная! Вот я есть, и эти руки — я, и эти ноги…» Сбросив легкие туфли, она вытянула перед собой босые ноги, обзелененные о лесную траву, и вспомнила березовую рощу, белые и сияющие на солнце стволы, влажный утренний воздух. «Есть же люди, которые проводят в лесу всю жизнь, лесники какие-нибудь…» Позволив себе еще минутку безмятежной расслабленности, Лиза снова взялась за учебник, но тут же отложила его: «Ах, да! Эта странная сцена!» В березняке она нос к носу столкнулась с Федей, катавшим на велосипеде Анюту…

Кто-то тяжело взбирался по лестнице наверх, и, прислушавшись, Лиза узнала шаги Алены.

— Корпишь? А я еще учебник не открывала. Не представляю, как я буду сдавать!

У Алены вошло в привычку всех убеждать, что она совершенно не готовится к экзаменам и сдает их как бы по наитию. Вопреки своему нежеланию видеть Алену, Лиза улыбнулась ей как можно приветливее:

— Ты из Москвы? Как твои капитаны?

— Они здесь. Я их пригласила в гости. Ты представляешь, этот Борисоглебский чуть было не задавил Жульку! Она попала прямо под колеса! — Наподобие людей, не отличающихся особой чувствительностью, Алена обожала щекочущие нервы рассказы о катастрофах и несчастных случаях. — Мать чуть инфаркт не хватил. А Лева Борисоглебский даже хотел уехать, но я уговорила. Остался, — Алена плюхнулась во второй шезлонг и придвинулась поближе к Лизе. — У меня к тебе просьба, лапа… Можно у тебя ненадолго пристроиться, а то мать пригласила подругу, и у нас весь дом гостями набит?

Лиза кивнула, словно она вовсе не принимала это за просьбу, и ждала, что настоящая просьба последует дальше.

— Вот и все! А ты думала, что я попрошу взаймы сто тысяч?! Хотя, если можешь, одолжи десятку, а то у меня пусто в кармане.

Занимая деньги, Алена считала это как бы знаком особой расположенности к тому, кто давал ей взаймы.

— Бери, — смущенная покровительственной интонацией подруги, Лиза невольно почувствовала себя ей обязанной.

— Вот это щедрость! Дай я тебя чмокну, ты настоящий кореш!

— Поселим тебя наверху, там очень уютно, — сказала Лиза, стараясь избежать объятий Алены. — Только за стенкой иногда стучат плотники…

— Тогда уж лучше я с тобой, в твоей комнате, — без тени застенчивости предложила Алена. — Я рада, что мы поживем вместе. Сможем вволю наговориться… кайф! А ты любишь поесть перед сном? Я обожаю… Кстати, не знаю, как ты к этому отнесешься, но твой братец катает на велосипеде Анюту.

— Просто ей далеко ходить домой, — своим ровным и спокойным голосом Лиза как бы ставила препятствие тому порыву откровенности, который охватил подругу.

— Ну да! А еще их в стекляшке видели, они рислинг пили.

— Федя не пьет.

— Ты серьезно?! Я молчу! Только учти: на этой Анюте клейма негде ставить!

Лиза беззвучно рассмеялась.

— Ты что, в очереди недавно стояла?

— Ага, за сахарным песком. Для варенья. Как ты догадалась?

— Такие глупости только в очередях рассказывают, — ответила Лиза.

Доверительной беседы не получилось.

— Поможешь мне перебраться? — спросила Алена после нескольких минут обиженного молчания.

Они вместе перенесли ее вещи, и Лиза помогла подруге устроиться в комнате — повесила у ее изголовья ночник, поставила вентилятор, а затем пододвинула поближе тарелку с черешней.

— Мне у вас нравится, — сказала Алена, выбирая ягоду покрупнее. — Какое-то берендеево царство… резьба, цветные стеклышки, мебель старинная… вот Машков обалдеет, когда увидит! Можно его пригласить?

— Разумеется…

— А давайте соберемся вместе и поговорим о чем-нибудь умном. Я это ужасно люблю.

— Почему непременно об умном? Можно просто… поговорить.

— Как ты не понимаешь! Именно об умном! Не о ерунде же трепаться!

Почувствовав, что подругу не разубедить, Лиза спросила:

— Как у вас с Никитой? Виделись с ним в Москве?

Алена ничего не ответила, и на этот раз Лиза ощутила в ее молчании препятствие, мешавшее повторить вопрос.

V

Услышав от дочери, что она ждет друзей, Алексей Степанович не слишком обрадовался. С утра у него начиналась мигрень и мучительно ныл затылок, но он не стал жаловаться на это Лизе, которая и так проводила лето в затворничестве, без друзей и развлечений. Алексей Степанович решил потерпеть, внушая себе, что гости пробудут недолго и не создадут много шума. Он услышал из сада, как хлопнула калитка и они с шутливыми возгласами поднялись наверх. Он проводил их рассеянной улыбкой, нагнулся и стал рыхлить землю, но тут его укололо предчувствие. Алексей Степанович выпрямился, задумчиво наморщил покатый лоб, постучал грабельками по бревенчатому срубу, обивая с них налипшие комья земли, а затем вдруг бросил грабельки и двинулся в дом. Там он ясно услышал голоса тех самых университетских смутьянов, которые попортили ему столько крови: смутьян Борисоглебский о чем-то спорил с дочерью, а смутьян Машков декламировал ей отрывок из Тургенева. Машков и компания у него на даче! Алексей Степанович направился в свой кабинет и наполнил грелку холодной водой. Голоса не смолкали. Тогда он отложил грелку и распахнул дверь в комнату Лизы.

— И вы смели сюда явиться?! Вы, Машков, и вы, Борисоглебский?! Наглецы! Рыцари без страха и упрека, думаете, вам все сойдет с рук?! Ошибаетесь! Я сам приглашаю гостей в мой дом. И сам выпроваживаю.

— Я предупреждал, чем это кончится, — сказал Никита, вполголоса обращаясь к Алене.

— Если нас называют наглецами… — поддержал Лева.

Гости дружно поднялись с мест.

— Это еще не самое обидное прозвище, которого вы заслуживаете, — остановил их Алексей Степанович. — Садитесь… И вы, Машков, садитесь, и вы, Борисоглебский… Давайте разбираться. Вам кажется, что требованием порядка и дисциплины я стесняю вашу свободу. Но может быть, порядок и дисциплина надежнее обеспечивают свободу, чем любая анархия? Если хотите, я докажу вам это на примере такого понятия, как государственность. Мы сейчас не на семинаре, и я не буду приводить вам никаких цитат, а просто поделюсь моими размышлениями. Согласны?

Капитаны приготовились слушать.

— Все мы с вами знаем, что государство не вечно. Когда наступит всеобщее равенство, оно отомрет и исчезнет, но пока этого не произошло, необходимо укреплять государственную власть. Государство должно быть сильным, а для этого ему надо немного состариться. Как историк я, например, не раз убеждался, что подлинная государственность возникала тогда, когда исторические бури стихали, враждующие силы примирялись друг с другом, жизнь как бы утрясалась и отстаивалась. Тогда-то и приходила в движение государственная машина, начинали вращаться ее мощные маховики. Государственность выражала себя в букве закона, и это было благом, хотя находились горячие головы, которых отпугивала безликая мощь государственной машины и которые испытывали ностальгию по тем временам, когда лихие командиры размахивали сверкающей шашкой и ораторы в кожаных куртках поднимали массы на борьбу. Что ж, честь им и хвала, героям прошлого, но ведь сейчас времена иные. Международные отношения настолько сложны, что тут шашкой не помашешь. Современная экономика поднялась на такой уровень, что зажигательными речами в ней мало чего достигнешь. Необходимы другие стимулы — материальное поощрение, хозрасчет, а это в конечном итоге и есть государственность. — Алексей Степанович тронул ноющий затылок и, пересилив боль, стал продолжать: — Помните английский афоризм: тот, кто в юности не был либералом, — сухарь, а кто остался им в зрелом возрасте, — попросту глупец? Сам я не причисляю себя к махровым консерваторам, но государственный консерватизм считаю в известной мере полезным, государственный холод — целительным и бодрящим. Было бы нелепо считать, что крепость государственных устоев стесняет свободу личности. Если государство по-настоящему сильно, если оно доказало свою жизнеспособность в тягчайших испытаниях, оно может допустить любой либерализм — так у бетонных опор плотины кипит укрощенная масса воды. Из истории Рима известно, что Цезарь снисходительно позволял плебсу писать на заборах насмешливые стишки. Отсюда вывод: государственный порядок надежнее обеспечивает свободу, чем любая анархия. Надо лишь уметь пользоваться той формой свободы, которая нам дана. В частной жизни человеку предоставлена полная самостоятельность, и в этом нет никакой двойственности, — придумали же словечко! — если человек, полностью лояльный по отношению к государству, у себя дома живет, как он хочет, — Алексей Степанович отнял ладонь от затылка.

— На лекциях вы нам об этом не говорили, — с наивным удивлением заметил Лева.

— Хорошо, вы недовольны моими лекциями, но ведь на лекциях обо всем не расскажешь. Дайте-ка я вам польщу и скажу, что вы люди достаточно образованные, но я не могу ориентироваться на таких, как вы, ребята. Первая заповедь каждого педагога — исходить из среднего уровня студентов. Может быть, вам на моих лекциях скучно, но будем откровенны: не столь уж я придирчив. Я не наставил бы вам двоек в зимнюю сессию, если бы вы сдали мне все положенное по программе. Сдали и — свободны. Занимайтесь спортом, искусством, развлекайтесь. Пользуйтесь тем, что вы молоды. У меня этой привилегии, к сожалению, уже нет.