Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 50)
— Что это за чемоданы?! Что за идиотские чемоданы?! Откуда?! Как они здесь оказались?! Что за чемоданы, я спрашиваю?! — Лев Валерьянович растерянно стоит посреди комнаты, голова обмотана полотенцем, в руке аптечная склянка с каплями, а перед ним выставлены в ряд три чемодана, два совсем новых, на «молниях», с кожаными ремнями, третий же старый, допотопный, на замках. Он толкает чемоданы ногой, и они валятся друг на друга. — Цирк!
— Лева, мы уезжаем. Насовсем. Извини, — Светочка закрывает дверь в другую комнату, где в это время находятся дети. — Жить мы с тобой не можем.
Лев Валерьянович еще туже стягивает на голове полотенце.
— Куда? Куда вы уезжаете?
— Неважно… — Светочка снова выстраивает в ряд чемоданы.
— Нет, все-таки?! Могу я знать?
Лев Валерьянович опрокидывает в стакан аптечную склянку, как бы показывая, что теперь ему требуется гораздо большая доза успокоительного.
— Туда, где ты нас не найдешь, — произносит Светочка с непривычной резкостью в голосе, как бы вовсе и не собираясь его успокаивать.
— Так… — Лев Валерьянович пытается освоиться с этим новым для себя положением. — И что же послужило причиной?
— Излишний вопрос. Ты сам прекрасно знаешь.
— Я могу знать одно, а ты можешь думать совершенно другое. Поэтому попробуем выяснить. Чем я, так сказать, не угодил?
Лев Валерьянович садится на один из чемоданов (старый, с замками), забрасывает ногу на ногу и сцепляет на коленях пальцы.
— Выяснять мы ничего не будем. Сейчас не время… — Светочка терпеливо ждет, когда он встанет.
— И все-таки? — повторяет Лев Валерьянович свою излюбленную фразу.
— Хорошо, я скажу. Эти твои способы… эти твои способы… — чувствуя подступившие слезы, Светочка неестественно широко раскрывает глаза, чтобы не потекла краска.
— Ты имеешь в виду… — Лев Валерьянович осторожно приподнимается с чемодана.
— Да, да, да! Ты перепробовал уже все! Византийский, итальянский, африканский, египетский! Все, кроме одного, — человеческого!
— Извини, я действительно вел себя последнее время… эти рестораны… Извини, пожалуйста, — оправдывается Лев Валерьянович.
— Нет, Лева. Я устала.
— Может быть, мы все поправим?
— Сомневаюсь. Нет.
— Куда вы все-таки едете? Я вас так не отпущу.
Лев Валерьянович заслоняет собой чемоданы.
— Отпустишь, Лева, — впервые за весь разговор она улыбается ему мягкой улыбкой, словно бы заранее благодаря за то, что он тоже не выдержит и уступит…
Оставшись один, Лев Валерьянович долго смотрел на разбросанные вещи, раскрытые шкафы и выдвинутые ящики буфета, затем потянулся, чтобы поправить завернувшийся угол лежавшего на полу ковра, и почувствовал обморочный провал в сердце: «Уехали. Навсегда». Он подбежал к окну и, опершись руками о подоконник, стал вглядываться в прогалины заиндевевшего стекла, словно бы в окуляры расфокусированного бинокля: «Номер такси. Записать. Скорее», но машина уже отъехала, и Лев Валерьянович упал локтями на подоконник, уронил голову и обхватил ее ладонями, как бы выкорчевывая из собственного тела: «Что я наделал! Что я наделал!» Так просокрушался он несколько дней, почти не выходя из дома и с маниакальной настойчивостью кружа вокруг телефона: «А вдруг…» После этого сам стал звонить знакомым и спрашивать, нет ли у них его жены. Перебрал всех, и близких и дальних, и все отвечали одно и то же: нет, не появлялась и не звонила. Лев Валерьянович благодарил, извинялся и с каждым разом все медленнее опускал на рычаг трубку. Наконец он понял, что звонить безнадежно. Понял и протрезвел. И точно так же, как тогда на бульваре, в нем неожиданно родилась идея, сознание сейчас вытолкнуло: Соломбала! Да, да, конечно, Светочка давно собиралась в Соломбалу, и вот — нет худа без добра — выдался случай. Поссорилась с мужем, решила проучить, а заодно наведаться в родные места. Какова тактика! Чисто женский расчет! А он-то ломал голову, дуралей несчастный! Ему сейчас же надо ехать в Соломбалу! Брать чемодан и ехать! Сейчас же!
Лев Валерьянович достал чемодан (слава богу, на антресолях нашелся четвертый), уложил вещи и отправился на вокзал. Отправился вслепую, не зная расписания поездов, но оказалось — бывают же совпадения! — попал в самую точку. Поезд на Архангельск отходил через полчаса. Билеты в кассе — были… Он отыскал купе, устроился, раздвинул оконные занавески, и лишь только поезд тронулся, стал у з н а в а т ь платформы, шлагбаумы, перелески — вообще все узнавать, как будто бы прошлое вновь становилось настоящим (вода превращалась в снег), и он, бородатый аспирант, ехал бродяжничать на север, и там ждала его встреча со Светочкой. Именно с той, которая на лавочке городского парка готовилась к экзаменам и которой он улыбнулся широко и открыто… А может быть, к нему вернулось то утро, когда он повел детей в лес и они с разбегу прыгали в душистый стог сена, или он плыл по утреннему озеру со скользящим над водой паром? А может быть, он сам к себе вернулся — тот, давнишний, молодой и счастливый?..
— Глупенький, с чего ты взял! Как тебе в голову только пришло! Я вовсе и не собиралась ни в какую Соломбалу! Мы прожили несколько дней у подруги, соскучились и примчались. У подруги, неподалеку. На такси это десять минут. Шофер даже рассердился… — Светочка, одетая по-домашнему, на груди кухонный фартук, руки в муке, встречает Льва Валерьяновича у порога, а из комнаты к нему с криками выбегают Еремей и Устинька. — Подождите, ваш папочка весь холодный, он только что с Севера! — смеется Светочка, и Лев Валерьянович тоже смеется, по очереди целуя детей.
— Ладно, ладно, с вами мы еще разберемся…
— Что же ты там делал, бедненький? — Светочка ждет, когда и до нее дойдет очередь, заранее подставляя щеку для поцелуя.
— Ходил, бродил… — Лев Валерьянович целует жену.
— Нашел что-нибудь? — спрашивает Светочка уже из кухни, открывая духовку газовой плиты и проверяя, успели ли подрумяниться пироги.
— Новый способ жизни. Человеческий, — говорит Лев Валерьянович так тихо, чтобы она не услышала.
— Что, что? — переспрашивает Светочка.
— Способ жизни, — повторяет он, из суеверия не добавляя последнего слова.
ДАЧНЫЕ МЕСЯЦЫ
Роскошь частного человека есть всегда похищение и ущерб для общества.
I
Неприятности преследовали Борщевых с осени. Из-за неудачно составленного расписания Алексей Степанович лишился свободного дня, и в первом полугодии ему достался курс смутьянов, которых он сразу не обуздал, и они сели на шею. Смутьяны не конспектировали лекций, задавали каверзные вопросы, открыто дерзили и топали ногами, когда он пробовал повышать голос. В зимнюю сессию он наставил им двоек. Тогда они вообще отказались ему сдавать; их вызывали в деканат, где они заявили, что его лекции не отвечают университетским требованиям и годятся лишь для рабфака. Скандал удалось бы замять, но после недавнего совещания в университете заговорили о новых методах идеологического воспитания, о борьбе с рутиной и штампами, и Алексей Степанович попал как кур в ощип. Деканат назначил комиссию по проверке.
Вопиющих фактов комиссия не обнаружила, но ему высказали ряд пожеланий, и, что самое досадное, задержалось утверждение его в профессорском звании.
«Виноват! Мальчишкам не потрафил!» — сокрушался Алексей Степанович, уязвленный до глубины души. Конечно, он чтил университетские традиции, но не мог смириться с этим культом студенческого веча, с этой постоянной оглядкой на молодежь. Еще Толстой в письме говорил Тургеневу, что молодых надо учить, а не заискивать перед ними. Разве не нелепо, что правым оказался не он, опытный преподаватель, а гривастые юнцы в размалеванных штормовках!
Дома он сетовал на свои беды дочери, и Лиза напряженно слушала его, перекинув на грудь косу. Ее сочувствие казалось ему таким глубоким и искренним, что он испытывал сомнение, а заслуживают ли того его неурядицы, и, спохватившись, ругал себя за эгоистическое желание выговориться и облегчить душу. Алексей Степанович суеверно обожал дочь, воспитанную им без матери. Ему хотелось, чтобы ее не касались никакие неприятности на свете, но в этом он, увы, был не волен.
Он гордился тем, что Лиза слыла красавицей: у нее были серые глаза, тонкие брови вразлет, и разве что передний зубик рос немного косо. За последний год она заметно развилась, у нее острыми сосновыми шишечками обрисовалась грудь, а выпуклый лоб и длинная шея придавали ей неуловимое и очаровательное сходство с белым козленком. Лиза была чистюлей и умницей, экзамены сдавала на пятерки. В ней проскальзывали милые для него черточки тургеневских героинь, и Алексей Степанович стремился добавить к этому приспособленность к жизни, подстегивал в дочери здоровое честолюбие. Лиза успешно вела работу в иностранных землячествах, получала грамоты, и ее фотография висела на университетской Доске почета. Он ни о чем бы не беспокоился, но к весне она сильно переутомилась, румянец с лица исчез, она похудела, и Алексей Степанович со страхом смотрел на просвечивавшие сквозь рукава платья неправдоподобно тоненькие предплечья. Врачи боялись малокровия. Дочери кололи глюкозу. Алексей Степанович покупал ей гранаты на Центральном рынке и с опасением подумывал, не пришлось бы брать академический отпуск.
Но больше всего огорчений доставлял старший наследник — непутевый Федя. Когда-то Алексей Степанович возлагал на него честолюбивые надежды, недаром выбрал ему имя в традициях русского романа. Федя не стал героем, и постепенно отец проникался к нему тем болезненным чувством любви и брезгливой жалости, которое вызывает у творца его же неудавшееся создание. Щупленький, с маленькой головкой летучей мыши, втянутой в плечи, с редкой бородкой вокруг рта и не светлый, как Лиза, а чернявый в мать, он лихо проматывал отцовские деньги, когда же Алексей Степанович заводил очередной разговор о его воспитании, не без желчи парировал: «Я похож на героя «Живого трупа». Разве это не классика!»