Леонид Андронов – Октагон (страница 18)
«Я не знаю, что говорить. Я плачу», – призналась она через некоторое время.
Рома опустил голову.
«Извини. Мне некому было это рассказать».
Она не ответила.
«Бьянка?»
«Не могу».
«Прости меня».
Не сразу, но она написала:
«Не извиняйся».
Рома нахмурился. Тяжесть на душе только усилилась, но пальцы сами потянулись к клавиатуре.
«Извини меня. Не надо было говорить».
«Ты любил её?» – спросила она.
Он долго смотрел на расплывающиеся буквы.
«Скажи мне, ты любил её?»
«Не любил бы, не повесился».
Беззаботные смайлики прыгали на панели для отзыва. Минуты мучительно тянулись, но ни он, ни она не решались продолжать разговор, хотя Рома чувствовал жжение в груди.
Наконец он не выдержал и осторожно написал:
«Тук».
Пауза была невыносимой.
«Тук-тук! Бьянка!!!! Тук!!!»
Через некоторое время снова дзинькнуло сообщение.
«Рома».
Он обрадовался.
«Да, Бьянка».
«Это ведь не твоё имя?»
Зрачки в глазах Ромы расширились от боли. Он закрыл глаза и, едва совладав с собой, написал в ответ:
«Мне дали его, когда я попал сюда».
Она замолчала, продолжила не сразу.
«Это навсегда?»
«Навечно».
Повисла ещё одна страшная пауза, выворачивая его наизнанку и сдавливая сердце.
«Тебе страшно?» – спросила она.
«Не знаю», – честно признался он.
«Господи, зачем я написала тебе?»
Он сжал кулаки, но, превозмогая себя, ответил:
«Прости, я не хотел. Мне действительно некому было это рассказать. Я всё время думаю об этом. Если бы я мог что-то изменить… Если бы мог… Прости меня. Правда».
Она очень долго не отвечала, и он сидел, вперившись в экран, и смотрел на расплывающиеся от предательских слёз точки и символы, складывающиеся в буквы. Спасительный звук уведомления заставил его смахнуть с глаз подступившую влагу, он приблизил лицо к экрану.
«Ребёнок должен был родиться мёртвым, – писала Бьянка. – Это должно было стать испытанием для нас».
Рома дёрнулся, перечитал снова и затарабанил по клавишам.
«Для нас? Что это значит?»
Она не отвечала.
«Это ты?!»
Она отключила мессенджер.
«Ты?! Ответь!!!»
Кристоф скатился на пол и теперь похрюкивал около кресла. Найджел положил голову на руки и что-то мычал в забытьи. Майк вывалился из шкафа и лежал не шевелясь, уставившись в одну точку. Роман подошёл к нему, присел, с трудом отлепил скотч с его губ. Майк сделал глубокий вдох и закрыл глаза.
На столе в офисе Фальстома лежала толстенная папка с аккуратно подшитым проектом. Роман прошёл в кабинет шефа, сел в его кресло, пододвинул к себе папку и стал листок за листком рвать отчёт на мелкие кусочки, смахивая копившиеся белые кучки на пол. Дойдя до середины папки, он спохватился. Выбежал в комнату, стёр из всех компьютеров информацию и вернулся к столу босса. К шести утра пол кабинета покрылся, словно свежим снегом, хлопьями великого проекта демонизации системы почтовой связи.
А в половине десятого Романа передали эрцшуреру – ужасному существу, распорядителю того уровня ада, куда направляли самоубийц. Эрцшурер призвал своих подручных, с Романа сдёрнули телесную оболочку и швырнули его душу в смрадную тьму, сквозь которую она должна была пройти, чтобы затем под тяжестью своих грехов опуститься на дно и испытывать там непереносимые страдания нескончаемое количество лет.
Но, к удивлению эрцшурера и его свиты, душа Ромы вдруг замерла в воздухе, а через несколько секунд стала медленно подниматься вверх. Демонические сущности провожали её взглядами. Вскоре она исчезла.
А ещё через какое-то время три другие души отправились в путешествие по миру страдания и боли.
Что стало с Фальстомом, осталось неизвестным. Он рапортовал о том, что в результате саботажа проект был уничтожен, и этим окончательно дискредитировал себя. Его уволили. Как поступают с такими в аду, никто точно не знал.
Отделу почты нужны были свежие кадры, и очень скоро их нашли. Сейчас эта целеустремлённая и не менее бодрая команда готовит новый проект.
Не херувим и не демон
– Безделье рождает мысли. Человек, не обременённый работой, занят решением глобальных проблем, суть которых не может определить само человечество за тысячелетия своего развития.
В этом месте говорящий рассмеялся. Его радовала собственная проницательность. Но тут же тень набежала на его лицо. Он чуть помедлил, размышляя над своими выводами, и заговорил снова.
– Движение рождает движение. Движение рождает созидание, а безделье, соответственно, рождает только мысли, а мысли не рождают ничего, – он поднял глаза, чтобы убедиться, что его слушают, и, получив подтверждение, продолжил: – Что может сотворить мысль? Может быть, только хаос… Так думают некоторые. А я скажу так: «Из хаоса произошёл весь этот мир, следовательно, мысль, порождающая хаос, также стремится к созиданию».
Он изливал свои умозаключения одно за другим, практически без остановки, вот уже на протяжении как минимум получаса, и было видно, что остановиться ему трудно. Мыслительный процесс бурлил в его голове, щёки его порозовели от возбуждения, на лбу выступили капельки пота. Впрочем, он этого не замечал.
– Я уверен, – говорил он, сцепив пальцы, – что мысль способна преобразовать хаос во что-то совершенно иное, новое, хотя это, конечно, зависит от характера мысли. Ведь мысль может быть и пустой, и ценной. Вы согласны со мной, доктор?
Собеседник, не проронивший за всё это время ни слова, внимательно слушал.
– Да… – продолжал пациент. – Именно здесь мы приходим к выводу, что безделье, порождающее мыслительный процесс, занятие не такое уж никчёмное. Скажу больше, непосильный, безостановочный труд ради получения средств для существования и пропитания лишает нас возможности мыслить. И это страшно, – лёгкая улыбка озарила его разрумянившееся лицо. – Видите ли, состояние, в котором я сейчас пребываю, если можно так сказать, способствует мыслетворчеству. Находясь здесь, я постоянно размышляю. Я философствую, и знаете, процесс этот меня весьма веселит. И хоть ранее я противился этому, теперь я целиком отдаюсь ему.
Он засмеялся, обнажив мелкие желтоватые зубы.
– Раздумье – что может быть прекраснее! Я замечал, что могу не есть и не пить во время этого занятия. Мне становится абсолютно всё равно, что происходит вокруг – здесь со мной или там за стенами, в вашем мире. Мне всё равно, понимаете? Во время этого процесса я нахожусь в иной реальности.
Он посмотрел на доктора исподлобья, заметив, что тот делает пометки во время его монолога, но тем не менее продолжил: