Леонид Агеев – Второе сердце (страница 49)
Декан надел очки и внимательно поглядел на Трофима. Как, должно быть, покоробила декана, думалось Трофиму через годы, профессора геолога в четвертом поколении, такая откровенная неосведомленность сидящего перед ним юнца в деле, которому юнец этот собрался посвятить жизнь, как горько, наверное, было ему видеть, что в геологию идут случайные люди… Но декан своих эмоций не проявил — сказал спокойно:
— РМ готовит главных геологов экспедиций, а РТ… РТ — начальников экспедиций.
— Чем же тогда РТ хуже?! Перепишите меня на РТ!
Декан устало вздохнул.
— Хорошо.
— А собеседование мне не нужно будет проходить?
— Не нужно, не нужно. Считайте, что мы побеседовали уже. Вы приняты и можете быть свободны.
6
Он открыл глаза и увидел, что Бубнов задумчиво и, видимо, давно смотрит перед собой на темное, загоравшееся при взлетах и посадках табло: «Не курить! Пристегнуть ремни!»
— Не спится, Валентин Валентинович?
— Не спится.
— Чем озабочены?
— Всем понемногу… Думаю, председатель нашей комиссии непременно захочет воспользоваться случаем — раз уж прилетел в партию, устроит в ней полную проверку состояния охраны труда.
— Я тоже об этом думал… Догадаются ли наши полевики хвосты свои подобрать? Егорин — начальник опытный, со стажем. Должен сообразить.
— Глеб — мужик деловой. Его два раза председателем профкома выбирали — тогда я с ним и познакомится поближе, разобрался в нем.
— Всех дырок ему, конечно, не залатать: знаете ведь — и ракет в этом году опять не додали, и углекислотных огнетушителей… А в Ленинграде не получил — на месте где возьмешь?
— Почаще надо министерство беспокоить! Сколько же такое ненормальное положение может продолжаться?
— А вы зайдите как-нибудь ко мне в кабинет — я вам покажу свою с ними переписку. Талмуд целый! Непременно зайдите, чтобы неверного представления у профкома не было… Снаряжаю партии, «режу» заявки на комплектацию и, поверьте, предателем себя чувствую!
— Ну уж…
— Меня министерство обделяет, я — начальников партий, начальники — своих работников… Мне недавно стишок один на глаза попался: пишет поэт, что жизнь постоянно заставляет его доверять себя окружающим — шоферам, пилотам, докторам, поварам… Стишок — так, средний, но последние строчки запомнились: «Мы перед многими в долгу. Вот жизнь моя — поберегите, а ваши — я поберегу…» Подходящая формула! В нашей с вами технике безопасности все друг с другом повязаны, как круговой порукой.
— И все же не особо переживайте, Трофим Александрович! У всякой медали две стороны! Меня, например, в небезызвестной вам партии — номер не буду называть — в сорокаградусную жару ледяным кумысом как-то угощали. Ага! Привезли от казахов огромную бутыль, снимают с автомобиля, словно так и надо, ваш углекислый огнетушитель, окатывают бутыль и — пожалуйте! На стекле аж кристаллики льда!
— Способ известный, не только для кумыса годится… И куда ракеты чаще всего изводят, я прекрасно знаю. На фейерверки! То чей-нибудь день рождения отмечают, то какой-нибудь праздник. Праздников летом много: День Авиации, День Военно-Морского Флота. Собственные, полевые: подъем флага, закрытие сезона… Да ведь за руку каждого, сидя в Ленинграде, не поймаешь, а по документам — ракеты списаны на дело, в маршрутах израсходованы! За прошлый сезон списаны — к новому комплектуй заново! Не напасешься!
— Что сейчас об этом говорить — осенью надо с начальниками партий побеседовать как следует!
Вспыхнуло табло, и они начали опоясываться ремнями.
Стоянка была краткой: пассажирам даже не предложили пройти в здание аэропорта. Дали постоять около самолета на начинающем пригревать солнышке, подышать свежим воздухом и позвали обратно.
— Правильно вы, Трофим Александрович, про праздники вспомнили: от праздников в поле — одни неприятности. Слышали о последнем случае у наших соседей?
— Что за случай?
— Не слышали… Значит, не успело еще министерство письма по организациям разослать. Я про этот случай в территориальном комитете узнал: технический инспектор рассказал, он как раз с расследования вернулся… И праздника никакого не было, просто получку в партии выдавали. Заторопились буровики, решили с точки на точку переехать, не опуская мачту самоходки: рядом, мол, и место ровное. Ну и зацепились за провода высоковольтки — местной, на шесть тысяч вольт.
— И тут высоковольтка! Рок какой-то! Постойте, постойте! Была ведь лет пять назад подобная история! Тоже зацепились за провода — только не при переезде, а при подъеме мачты.
— Точно. Тогда — два трупа, в этот раз — один, тракторист. Сменный мастер и рабочий следом за трактором шли, их лишь тряхнуло слегка током. Отделались легким испугом.
— Будет опять шуму! Пять лет назад, помню, такие министерство молнии метало, что небу было жарко! Кого могло — с работы поснимало! Судебное дело велось… И нате вам — тот же расклад!
— Судебное дело — само собой… Виновных найдут, виновные всегда есть! И в нашем с вами случае, посмотрите, отыщутся. Да мертвым от этого легче не станет.
— Не станет, Валентин Валентинович, не станет…
Самолет ровно набирал высоту на последнем отрезке их с Бубновым перелета.
7
Когда они, покинув борт приземлившегося лайнера, приближались к выходу с летного поля, Корытов выделил в толпе встречающих высокую и худую фигуру Глеба Федоровича Егорина. В последний раз они виделись в мае, перед выездом егоринской партии в поле: Глеб Федорович был тогда деловит и весел, как всякий влюбленный в свою профессию геолог, наконец-то дождавшийся начала сезона, с удовольствием расстающийся с зимней — бумажной, вгоняющей в спячку — волокитой. Сейчас загорелое лицо Егорина казалось осунувшимся, постаревшим. Он машинально помахивал прилетевшему административно-профсоюзному начальству выгоревшей горняцкой фуражкой: дескать, я тут.
«Как ему удалось до сих пор сохранить эту фуражку? Четверть века с отмены нашей формы прошло…» — подумал Корытов, кивая в ответ: мол, видим вас, видим.
— С благополучным прибытием!
— Спасибо! Здравствуйте, Глеб Федорович!
— Доброе утро, Глеб!
— Доброе… — нахмурился Егорин и надел фуражку. — У меня в последние дни добрых нет.
— Технический инспектор не давал о себе знать?
— Прохоров? Привез я вчера в партию Прохорова, Трофим Александрович, самолично доставил.
— Ну и как он настроен?
— Не понять пока. Ходит, присматривается, помалкивает…
Они прошли через здание аэропорта, где Валентин Валентинович не преминул отведать из автомата местной газированной воды, и сели в ожидавший их «уазик» — хозяин впереди, Корытов с Бубновым сзади.
«Все правильно — по нынешнему этикету… — отметил Корытов. — Не желает геология отставать от веяния времени! Давно ли впереди непременно начальство сажали?»
Шофер, молча поздоровавшись, сунул в дверной карман сложенную вдвое роман-газету, которую до того читал, и повернул ключ зажигания.
— Трофим Александрович! Если не возражаете — заскочим на минуту к местным геологам!
— Делайте, как вам надо, Глеб Федорович.
— Они обещали сварить у себя в механической мастерской… гробы для отправки в Ленинград останков погибших… И корреспонденцию забрать надо — мы на их адрес получаем.
— Я же говорю…
— Трогай, Сева, к геолконторе!
В конторе Егорин пробыл минут двадцать, затем они заехали на главпочтамт — отправить письма и бандероли; с главпочтамта начальник партии хотел было завернуть еще куда-то, но раздумал, почувствовав, видимо, что перебарщивает, и приказал водителю: «Домой!»
Тайга стиснула дорогу, сузив ее и искривив, незаметно: лесные островки окраины города, с видневшимися между деревьями корпусами новостроек, слились с материком леса плавно, без перехода.
Егорин сидел вполоборота — левое ухо, когда-то отмороженное, с обкорнанной раковиной, внимательно торчало из-под бархатного околыша фуражки. Прямой, параллельный козырьку, нос Глеба Федоровича четко вырисовывался на фоне лобового стекла.
— Вы сказали: завтра мехмастерская закончит?
— Послезавтра, Трофим Александрович.
— Покрасить бы надо. Серебрянкой, что ли…
— Покрасим.
— А с аэрофлотом ты договорился уже? Когда они смогут отправить? — заворочался, устраиваясь поудобнее, Бубнов.
— Окончательного разговора не было. Ждем, когда прилетят жены погибших.
Ровная, со следами недавнего ремонта дорога кончилась: автомобиль пошел медленнее, подпрыгивая на неровностях и ухабах.
— Были люди, и нет людей, — вслух подумал Корытов.
В его воображении вновь обозначилась та, привидевшаяся в коридоре министерства кривая. Постепенно раскаляясь, как нить электрической лампочки при повышении напряжения, кривая высветила вереницу разновеликих фигурок, стоящих на горизонтальной оси, и он увидел, что его, Корытова, условная фигурка начала вдруг двигаться, вырастая, приближаясь к точке пересечения осей.