Леонид Агеев – Второе сердце (страница 43)

— Могли номером ошибиться.

— Могли.

— Может, у мамы телефон барахлит? Проверю, пожалуй.

Набрав первые цифры, Лариса увидела записи Алексея и, положив трубку на место, села, отрешенно глядя перед собой.

— Это — твои незаконченные дела, Алексей, да? Это?

— Ты о чем?

— И долго ты еще искать его собираешься?

— Кого искать?

— Чижова, Чижова! Ты что же думаешь, я не вижу ничего, не понимаю?! Знаю я, Алеша, все знаю! И куда вечерами исчезаешь до поздней ночи — догадываюсь! Ищи, ищи — доищешься!

— С чего ты взяла, что я ищу кого-то? Телефоны увидала?! Телефоны записаны на всякий случай: вдруг не понравится мне слесарить, надумаю снова за руль сесть — уволюсь и подамся, глядишь, в такси. А разведать все заранее следует.

— Не надо, не надо песен! Передо мной-то не изощряйся! Ты же во сне сам с собой разговариваешь! Каждую ночь разговариваешь, Чижову грозишь. Еще дочку жалеешь, сокрушаешься чего-то. О дочке что сокрушаться?! Не хуже других детей Катя, не урод, здорова, слава богу! По росту — в своей группе третьей стоит. А ты: «Эх, Катюша! Эх, Катюха!..» Иногда же и вовсе несуразицу какую-то несешь — не разобрала я всего, недопоняла… Не то ты, Алексей, затеял насчет Чижова, не то! Мстить?! Нет у тебя такого права!.. Если бы ты хоть один на свете был…

— Довольно! Не твоего это ума дело! Свой имею, своим и соображаю.

Лариса заплакала и выбежала в спальню.

Помотавшись по комнате из угла в угол, Алексей сунул в карман лист с записанными телефонами и хотел было сесть опять за книгу, когда Лариса вернулась, несколько успокоившись, вытерев растекшуюся под глазами тушь и припудрив лицо.

— Давай, Алексей, поговорим пять минут спокойно. Если у тебя достаточно своего ума, как ты заявляешь, так подумай все же и о других. Посадят тебя снова — что мы с Катькой делать будем? Легко, думаешь, одной мне было ее тянуть?! А отец родной не успел выйти — и живенько туда же! Неужели тебе не ясно, чем твоя встреча с этим проклятым Чижовым кончиться может?! Ты же с самого возвращения как пружина взведенная: отпусти — подумать страшно, что будет… А на суде второй раз по-другому разбираются: и отваливают полной мерой, и режим назначают строгий. В общем, запомни: угодишь за решетку — я или повешусь, или за другого замуж выйду!

— Приехали! Ну чего ты лопочешь, сама не знаешь что?! Не собираюсь я никуда попадать, не собираюсь! С одного захода сыт под завязку!

— Ладно, Алеша, ладно… — Лариса постаралась еще раз взять себя в руки. — Я верю: ничего плохого у тебя в мыслях нет. — Она подошла к мужу, норовя приласкать. — Опять отмахиваешься! Тебя уже и обнять стало нельзя!.. Не сердись, Алексей, нервы у меня за эти годы сильно сдали, я даже покуривать начала — на работе постоянно пачку сигарет в столе держу. Тебе и невдомек… — Она села на диван, запрокинула голову, расслабилась. — Устаешь все же дьявольски за неделю, конца ее не дождешься!.. Как мы с тобой чудесно прошлое воскресенье провели! Не вспомню еще такого выходного! Верно ты говорил: хорошее место шестьдесят третий километр, очень красивое озеро, и вода в нем мягкая — волосы у меня три дня прямо шелковыми были. Интересно, не подведет завтра погода?

— Не должна бы.

— Если будет, как нынче, — желать лучшего не надо! Заберем Катьку после завтрака и — до вечера на речку!.. Фу, жарко! А я и переодеться не переоделась. Пойду приму душ…

Сняв в прихожей кофточку, она повесила ее на олений рог. Вешая, уронила невзначай плечики с одеждой мужа, наклонилась поднять, ойкнула, закусив пальцы, и начала лихорадочно ощупывать полу пиджака.

— Ты чего там?

Лариса вошла в комнату, неся пиджак на вытянутых руках.

— Зачем… это у тебя… тут?.. Твой… охотничий…

— Дай сюда! Что за манера — шарить по карманам?!

— Я… я не шарила… я поднимала… Он упал с вешалки…

— Ничего у меня там нет… особенного. — Алексей надел на себя пиджак.

— Алексей… Алексей, отдай мне… Отдай!.. Алексей! Для чего ты носишь с собой нож?

— Просто так, на случай — вдруг пригодится… для понту. — Он вышел в прихожую.

— Стой, Алексей! Стой! Ты же убьешь его… Ты же убьешь! Тебя расстреляют!

— Во Франции за убийство до сих пор голову отрубают. Гуманно отрубают посредством гильотины.

— При чем тут Франция?!!

— Не кричи, не закатывай истерики. У меня юмор такой… А вот серьезно: никому ни слова! Поняла? Ни слова.

Оттянув собачку замка, Алексей толкнул ногой дверь и вышел на лестницу.

Лариса бросилась вслед, остановилась, заметалась по квартире. Силы вдруг оставили ее, она опустилась возле телефона на стул.

— Никому ни слова… Никому ни слова…

Руки ее сами потянулись к аппарату, она отдернула их, зажала в коленях. Потом все же сняла трубку и принялась лихорадочно крутить диск.

— Алло! Алло! Позовите, пожалуйста, Федора Шкапина… Да… Не пришел еще?.. — Лариса глянула на часы. — Рано, конечно, рано… Я вас очень попрошу: когда придет, пусть сразу же позвонит Бобриковым… Бо-бри-ко-вым… Скажите — очень нужно, чтобы он позвонил, очень! Прошу вас…

Опустив трубку на колени, она сидела оцепенев, не слыша надрывных коротких гудков, не замечая, что плачет.

8

Многоэтажный дом за сквером многоцветно светился окнами, досматривая последние телепередачи, готовясь ко сну. Сквер выходил на набережную канала, сирень вдоль панели была давно начисто обобрана прохожими, но кусты, не тронутые в глубине, стойко благоухали.

По рассекающей сквер дорожке на набережную вышел Алексей Бобриков и, обернувшись, помахал рукой в сторону дома. Женский силуэт, маячивший в одном из окон пятого этажа, помахал в ответ.

Посмотрев по сторонам, Бобриков направился к телефонной будке, стоящей на повороте, который делал в этом месте канал. Движения и походка Алексея были легкими, раскованными. Он потянул уже на себя дверь будки, когда из-за угла показалась машина с зеленым глазком. Подняв руку, Алексей побежал наперерез, такси остановилось, и он, распахнув дверцу, сунулся внутрь.

— Мне, мастер, до площади… — Бобриков осекся, тело его напряглось и мгновенно окаменело; он тяжело сел рядом с водителем.

Крутнув никелированный барашек счетчика, шофер, небрежно растягивая слова, спросил:

— Куда едем, я не расслышал?.. — и, повернувшись к пассажиру, разом сник; выключил счетчик, заглушил двигатель.

Глядя на пустынную набережную перед собой, оба молчали.

— Не ожидал? — усмехнулся наконец Бобриков. — Видно, что не ожидал. Я — тоже. И правда, не знаешь, где потеряешь, где найдешь… — Он пощелкал пальцем по табличке на лобовом стекле: — «Вас обслуживает водитель тов. Трофимов Николай Корнеевич»… Давно Трофимовым-то стал?

Водитель безразлично передернул плечами.

— А я Чижова, я Чижова разыскиваю! Сегодня уже в справочное бюро сунулся: проживают, между прочим, в нашем городе двое Чижовых — Николаи Корнеевичи, да не те — одному восемнадцать лет, другому пятьдесят три. А третий, оказывается, исчез, в вечные бега от своей собственной фамилии ушел! Полезная служба справочное бюро, но надежней ее — судьба!.. Раз фамилию сменил, значит — понимал, что я тебя разыскивать буду, а? Правильно понимал, совершенно правильно.

— Ты меня уже десять дней разыскиваешь… Десять дней прошло, как ты приехал.

— Откуда такая точная информация?

— Я тебя на вокзале видел с вещами… Ты в такси сел — за две машины до моей в очереди.

— Хорошо, что в твою не угадал… Зачем же я вас, гражданин Чижов-Трофимов, десять дней искал, как вы думаете? Должником небось себя считали? Неприятное, надо полагать, ощущение?! Как у того попа, что Балду в работники нанял. Я в детстве эту сказочку не один раз читал и всегда почему-то больше всего за попа переживал. Да-а… Не лоб твой деревянный меня интересовал, Чижов, разговор интересовал… Разговор мне один продолжить хотелось, все эти годы изо дня в день хотелось. Помнишь, мы сидели в коридоре у дверей следователя, когда нас на первую беседу по поводу  т в о е й  аварии вызвали? Ты тогда сказал: «Можешь зря не рыпаться. Никто сейчас нас не слышит, так что открою тебе, парень, карты: у меня тут — рука, мне пропасть не дадут! Не траться на дорогого защитника — бери вину на себя, и дело с концом…» Не забыл разговор тот? И я слово в слово запомнил. Вот мне и не терпелось проверить, всегда ли эта самая рука помочь в силах, во всякой ли ситуации. В такой, скажем, как сейчас у нас с тобой?..

Понуро сидевший все это время, положив руки на руль, Чижов круто повернулся лицом к Бобрикову.

— Хватит! Хватит тебе! Надоел хуже горькой редьки! Бей скорей! Бей — что там у тебя: кастет? нож?.. Кончай, зануда, не мотай душу…

Бобриков посмотрел на него долгим, запоминающим взглядом и не спеша полез в карман.

— Бить? Зачем же мне тебя бить — ты и сам себя добьешь потихоньку. — Он вытащил из кармана руку. — Во! Полтинник попался! В самый раз: на счетчике твоем — двадцать копеек за посадку пассажира… Получи, «мастер»! — он бросил монету Чижову на колени. — Сдачи не надо — на чай оставь!

Бобриков вылез из такси, хлопнул дверцей, отошел к парапету набережной, облокотился на чугунную решетку. В темной густой воде плавали желтые кляксы отраженных фонарей. Он вынул из пиджака нож, ленивым движением бросил его в канал и еще ниже склонился над водой, словно пытаясь разглядеть в ней свое отражение.

На набережной из-за угла пересекающей канал улицы показался запыхавшийся Федор Шкапин. Увидев Бобрикова, он замедлил шаг, глубоко вдохнул — резко выдохнул и, уже не торопясь, подошел к нему.