Леони Росс – Один день ясного неба (страница 90)

— Призрак Найи приходил ко мне.

Завьер схватился за столешницу так крепко, что осыпал ее приправами: кристаллы соли и кусочки мускатного ореха впечатались в дерево.

— Когда?

— Пять месяцев назад.

Он смог произнести лишь одно слово:

— Нет.

Зебедайя продолжал. Ему не хотелось потом думать, по какой причине он скрыл эту информацию. Может быть, потому что до смерти Найя была его женщиной и Завьер ей был совсем не нужен. Она сама так сказала. Ему хотелось, чтобы никто, кроме них, не знал о ее визите. Но по мере того как он выдувал из стальной трубки раскаленные стеклянные капли и формировал из них крошечные предметы, он вдруг задумался, что сам не знает, какие чувства стал к ней испытывать, если бы исполнял все ее желания и капризы.

— Если ты сам их исполнял, — заметил Зебедайя.

Завьер откинулся на спинку стула. Его голова прочистилась окончательно.

Был жаркий день, говорил Зебедайя, и у него вспотела спина. Утром его проведали двое взрослых сыновей, принесли лобстеров. Он сварил трех на заднем дворе, поморщившись, когда один лобстер запищал в кипятке.

Найя оказалась рядом с ним, нагая, и все время шаркала. На ее лицо было невыносимо смотреть. Оставшаяся на костях плоть стала серой, как брюшко улитки, а на горле виднелись красные полоски. От нее пахло сгнившим личи. Но ее кости представляли совершенно жуткое зрелище: он видел почти весь скелет или то, что от него осталось: половину грудной клетки, стертые лобковые кости, а кости запястья со стуком болтались. Прямо у него на глазах один из оставшихся у нее зубов раскололся надвое и выпал ей на грудь.

Он не был уверен, что она его узнала. Ее глаза были похожи на коричневые монеты: плоские и холодные. Но когда он приблизился, желая, несмотря ни на что, до нее дотронуться, она заплакала и протянула к нему руки.

Он взял ее руки; тогда ему это не пришло в голову, но, возможно, он смог это сделать, потому что у него самого были дети: дети, которые вытирали о него сопли, приносили домой с улицы грязь и какашки, и их кровь из порезов капала на пол. И стоило ему сжать ее руки, как он понял, что в этом нет ничего страшного. Она пахла, она извивалась под его пальцами, напоминая какое-то диковинное животное, но самое главное — ему очень хотелось ее утешить. Она шуршала в его руках, а он посмотрел на нее — убедиться, что не напугал. Она прижалась к его груди, оставив пятна на рубахе.

И когда она оказалась так близко, он понял: то, что он принял за кости, — это вовсе не кости.

Как многие привидения, она вновь отстраивала свое тело, но вот что удивительно — и тут Зебедайя так глубоко вздохнул, что Завьер невольно подумал, любила ли она так же сильно, как этот мужчина любил ее, — какую же безумную и изобретательную женщину им довелось знать!

Она свила себе грудную клетку из ярко-оранжевых стеблей повилики, которые опутывают цветущие кустарники. Ее тазовые кости были из бамбука. Ее зеленый позвоночник оказался длинным полым стеблем сахарного тростника. Коленные чашечки — косточками авокадо, а пальцы — раковинами морских улиток, петушиного хвоста и боевого рога — он пригляделся и рассмеялся: у нее даже палец был из коралла. Между ног она прикрылась перьями баттизьенского попугая, ярко-красными и зелеными. Он мог бы оставаться с ней несколько дней, положив на землю и любуясь новым телом.

Внутрь грудной клетки она вложила белое пушистое облако.

Рука, сложенная из ракушек, потянулась к нему, глаза вспыхнули — но лишь на мгновение. Она положила ладонь ему на плечо, потом взяла его руку и обвила ею свою несуществующую талию, и ему стало ясно ее намерение. Они танцевали по лужайке! Она сказала, что никогда не танцевала с мужчиной, и позволила ему вести — потому что стоило ей попробовать, как она наступила ему на ноги, споткнулась и чуть не упала. Это показалось ему актом высочайшего доверия: чтобы она могла расслабиться и прильнуть к кому-то на глазах у посторонних.

— А я думал, она не умеет танцевать, — тихо заметил Завьер.

— Нет! — парировал Зебедайя. — Моя писательница умела танцевать!

Так они танцевали около часа. Кружились по лужайке перед его домом, и он молил богов, чтобы никто не пришел и не помешал им, но, по его словам, если бы за ними наблюдали боги, он мог танцевать бесконечно, не стыдясь. Ее ноги двигались очень осторожно, как старуха, делая пируэты и основные па. В конце концов она встала на его ступни и позволила ему двигаться по своему желанию. Блеск в ее глазах угасал. И тут раздался громкий хруст. Звук его напугал: это треснул тростниковый позвоночник. Она распадалась на фрагменты, превращавшиеся в прах, дым и воздух. Ее тело крошилось. Он в страхе схватил ее, и в его ладони осталась лишь горка позвонков, но и они обратились в прах, упавший на траву под их ногами. Снова хруст! Локоть: вся ее рука отвалилась и, упав на землю, раскололась вдребезги. Зебедайя продолжал танец, стиснув зубы, не обращая внимания на то, что она рассыпается под его руками. Хруст! Его голые ступни двигались в слое праха, в который минуту назад превратились ее ступни. Больше ему было нечего держать, но она еще улыбалась, хотя исчезала у него на глазах, — он это чувствовал. Ему захотелось поднять лицо к небесам и возопить: пустите ее к себе! Но вместо этого он все танцевал, покуда не понял, что танцует один.

Сыновья вернулись к ужину и нашли его на лужайке: он сидел и целовал траву.

Зебедайя печально улыбнулся Завьеру:

— Словом, я просто хотел тебе это рассказать.

Когда Зебедайя ушел, Завьер сел и снова умылся. Череп под его пальцами казался странным на ощупь: кости под кожей словно заострились и забурлили. Все здание вокруг него ходило ходуном. По вечерам такое иногда случалось. Словно дом оживал.

Он поднял поднос, чтобы унести его обратно в кухню, — и вот тут-то увидел мотылька, которого Зебедайя оставил на обеденном столе.

В окнах «Стихотворного древа» краснело небо. Он был уверен, что на вкус мотылек окажется как кость и дождь.

32

Сначала на экране появились пальцы Ха, постукивавшие по микрофону: короткие, чистые, закругленные. Экран отозвался шипением и рокотом, и тут все увидели ее лицо.

— Мы вернулись, мы вернулись, да-да! И через секунду мы объявим результаты нашего…

Губернатор Интиасар вырвал у нее из руки микрофон, обрушивший на зрителей электрический визг.

— Это моя обязанность, мисс Ха.

Анис нахмурилась из-под мягких полей новой шляпки. Этот мужчина был начисто лишен манер.

— Да! — заорала группка молодежи. — Твоя обязанность, папуля!

Ха уперлась руками в бока. Интиасар дунул в микрофон и огладил ладонью пуговки на рубахе. Сидящая рядом с Анис женщина восторженно вздохнула.

— Добрый вечер, братья и сестры! — начал губернатор Интиасар.

Зрительный зал отозвался ропотом, робкими ободряющими возгласами. Анис слышала, как в толпе гомонили дети, кое-кто плакал.

— Перед тем, как назвать вам победительницу международного конкурса красоты этого года, я хочу сделать три объявления. — Интиасар с важным видом откашлялся. — Перво-наперво у меня для вас есть сообщение от моей красавицы-дочери. Сонтейн благодарит вас всех за добрые пожелания и надеется, что завтра вы придете в храм, чтобы увидеть, как она сходит по ступенькам после обряда бракосочетания и шествует по улицам Притти-тауна со своим мужем.

Зрители восторженно закричали, закивали, заулыбались. Анис закатила глаза.

— Встречаемся завтра в храме Притти-тауна вечером, после чего счастливые новобрачные отправятся отведать блюда, приготовленные нашим радетелем. Мы даже поделимся со всеми рецептами, собранными им во время ритуального обхода, так что вы, дамы, сможете сами приготовить те же блюда для семейных торжеств.

Но заставить Завьера выдать свой рецепт без того, чтобы он не стоял рядом со стряпухой и не объяснял ей каждый шаг приготовления блюда, было абсолютно невозможно. Более того, существовали блюда, которые мог приготовить только он сам, и никто другой. Как же им удалось вынудить его принять участие в этом действе?

— Какие такие семейные торжества я могу устроить, коли вы всем навесили замок между ног!

Да, ее любимый смутьян был снова здесь — и стал еще громогласнее.

— Я думала, ты ушел.

— Я вернулся, — заявил смутьян. — Замок между ног!

Интиасар улыбнулся:

— А это новость номер два, молодой человек! Запрет интимных отношений с сего момента отменяется.

Громкие продолжительные аплодисменты и восторженные вопли — главным образом мужчин.

Смутьян был заметно разочарован.

Ха нахмурилась и нагнулась к микрофону.

— Думаю, губернатор, людям нужна более подробная информация. Откуда мы знаем, что это не представляет опасности? Как мы…

— Боги, боги, дорогая, да хватит вам! — крикнул кто-то.

Интиасар криво усмехнулся:

— По-моему, они правы, мисс Ха. Вы мне весь день не даете вздохнуть. На вашем радиошоу — ладно. Но здесь не время и не место. Насколько я знаю, вы мой рот не арендовали.

Зрители захохотали. Ха явно теряла власть над утомленной и нетерпеливой толпой.

Интиасар прикрыл микрофон ладонью. Его губы зашевелились.

— Ей бы лучше умерить прыть, — пробормотал смутьян.

— Почему? Что он ей сказал?

Но смутьян снова исчез, и его ответ утонул в галдеже толпы.

Ха отступила на шаг.

— Новость номер три, — продолжал Интиасар. — Попишо, я рад объявить о всеобщих выборах! Через два месяца мы будем голосовать! По нашей традиции любые претенденты на должность губернатора должны в течение трех дней внести свои имена в бюллетень, и тогда они смогут вести свою избирательную кампанию в течение указанного срока.