Леони Росс – Один день ясного неба (страница 84)
И улыбнулся ночному небу.
Он решил найти Романзу в лесной глуши. Испечь пудинг с по крайней мере шестью разными вкусами и ароматами. Не такой изумительный, конечно, как у Дез’ре, но именно такой, как его описал парнишка:
Звуки праздника в Притти-тауне стали громче.
Он плыл по ночному морю, сильно отличавшемуся от дневного, высоко подняв голову, чтобы уберечь сумку от воды. Под стальной водной гладью, под его ногами, разрывающими водную толщу, разверзались бездны, в которых рождались новые виды живых существ: масло и чешуя смешивались в безымянные эликсиры, запекавшиеся в лунном свете и претерпевавшие изменения в клеточной структуре, настолько малозаметные, что только его потомки смогут увидеть результат.
На пляже Карнейдж собрались сотни людей — они танцевали и пили по всей длине песчаной линии. Повсюду потрескивали разноцветные костры, похожие на сгорбленных сверхъестественных зверей, пляшущие блики пламени озаряли тела, лица и песок, мелькая так стремительно, что он невольно зажмурился.
Завьер плыл к берегу, на ходу прикидывая, сколько там людей, и обдумывая свою стратегию. Многие жители Притти-тауна знали его в лицо, но в основном его почитатели обитали на других островах архипелага. Он мог бы затеряться в суматохе, укрыться в темных закоулках, ему лишь следовало как можно быстрее покинуть пляж. Он поднял взгляд наверх, к «Стихотворному древу» на вершине утеса. Му зажгла в ресторанных окнах синие лампы — это был их сигнал, что в заведении все идет хорошо. Он любил эту женщину. Замаринованная коза будет напоена ароматами трав и соков и готова для медленной обжарки. Сегодня он положит ее в вырытую в земле печь и будет тушить всю ночь, посыпав корицей и специями. Но он принял другое решение: козу приготовить только для своих близких. Для Айо, Чсе и ее подружек; для Му и ее мужа и их троих детей, для матушки Сут и отца Найи, может быть, для женщины Айо, если еще не поздно ее пригласить и если брат согласится представить ее членам семьи.
Поставить козу на вертеле в саду, чтобы дети могли отрезать от нее куски и есть руками. Хлеб, свежие овощи с огорода. Любимые лакомства Чсе: открытые пирожки, кексы, мороженое с сюрпризами внутри. Ему надо бы спросить у Му, что любят ее дети.
В каком же направлении пойти?
Музыка, смех, гомон толпы — все ближе.
Он ступил ногой на твердое дно. Рыбки щекотали ему лодыжки. Выйти на берег, прячась под кронами морского винограда. Или пойти прямиком через толпу и шагать мимо людей, не таясь?
— Радетель?
Плеск прибоя. Завьер вгляделся сквозь слепящее пламя факела.
— Радетель, это вы?
Стоявший на кромке пляжа пузатый мужчина махал ему. Завьер застонал. Сандер, хозяин местного бара. Угодливый добряк. Сандер стоял в толпе радостных шумных мужчин, и все они глядели сквозь языки костра на него, выходившего из воды.
— Видите его! Смотрите: это же радетель!
Проклятье! Да пропади они все пропадом!
Он даже решил было повернуть обратно, но они окружили его, прежде чем он поплыл назад. Их было человек двадцать, точнее, он не смог сказать, и все с радостными приветствиями зашлепали по воде, разодетые словно на карнавал, с размалеванными ярко-розовой и синей краской веками, с нарисованными на мокрых грудях змеями и солнцами; с накладными серебряными и черными ресницами, в разукрашенных масках; размахивали кулаками и распевали хором. Какой же шум! Их было невозможно пронять уговорами, они дружески хлопали его по спине, вытащили его на берег, подбросили и усадили на чьи-то крепкие плечи.
— Мужчина, кто тверд! — пели мужчины. — Мы защищаем мужчину, кто тверд!
Завьер качался и, чтобы удержать равновесие, чуть не ухватился за чью-то голову. Что это еще за новая хренотень? Он закричал, перекрывая веселое пение:
— Сандер! Что за ерунда тут происходит?
— Радетель! Мы ждали тебя, хотели поприветствовать! Я поставил своих людей на всех пляжах и в твоем ресторане!
— Зачем?
Сандер приложил ладони рупором ко рту, но он все равно не расслышал ответа. К ним уже спешила ватага женщин, и их возгласы влились в общий гвалт. А вдалеке над Гранд-театром взорвались аплодисменты.
— Все мужчины с тобой! — вопил Сандер. — Все до единого!
— Что?
— Плюнь на песню! В ней ни слова правды!
Он застонал. Ну, конечно! Как можно было допустить, чтобы радетель вернулся в город и не получил народной поддержки наперекор оскорбительным слухам о его эректильной слабости? Для его почитателей это было дело принципа.
— Мужчина, кто тверд! Мы защищаем мужчину, кто тверд!
Ему ничего другого не оставалось, кроме как дожидаться, пока его опустят на землю. Он стал смотреть на танцевавших девушек.
Но кое-кто его освистывал.
Он с изумлением увидел, как ярко накрашенная женщина устремила на него пристальный взгляд и демонстративно повернулась спиной. Другие хмурились и презрительно цыкали: он видел, как шевелились их губы. Его внимание привлекла старуха, которая задрала платье и, нагнувшись, дотянулась до пальцев ног, на мгновение обнажив морщинистый голый зад с мелькнувшим отверстием.
О, женщины были разгневаны. Но что случилось? Дез’ре как-то предупредила его, что самое главное для радетеля — привлечь на свою сторону женщин.
Почему?
— Мужчина, кто тверд! Мы защищаем мужчину, кто тверд!
Мужчины понесли его к «Стихотворному древу» — как же ему повезло!
Мимо веселившийся толпы, мимо уличных поэтов и фокусников, детей, перебрасывавшихся рыбешками, торговцев и их товара. Он чувствовал себя как побитая собака и обижался на женщин, а вот мужчины были смешные: одни без усилий его несли, а другие заливали ром в глотки. Когда он был молод, он мечтал стать таким же. Собака, нож, лодка, дом, женщина. Это все, что им было нужно, — и именно в таком порядке.
Сандер махнул ему бутылкой. Он вспомнил его великолепный винный погреб. Ему всегда требовалось нечто особенное для семейной трапезы. Ром. Айо был мужчиной, ценившим ром.
— Сандер! У тебя есть хороший ром?
Сандер приложил ладонь к уху.
— Ро-ом! — завопил Завьер.
Его крик перекрыл гомон толпы, и люди стали скандировать еще громче.
— Дай ему рому! Дай ему рому!
Тут подбежали два гибких парня и ловко вскарабкались по рукам танцевавших людей, один за другим, голова к голове, точно пауки, упираясь ступнями в чужие губы и мочки ушей. Он и глазом не успел моргнуть или сосчитать до двух, как оба уже уселись ему на плечи, хотя он их даже не почувствовал, балансируя, как акробаты, и вцепившись в него ногами, словно сумчатые животные. В последние несколько секунд перед тем, как они это проделали, он совершил роковую ошибку: открыл рот, чтобы запротестовать. И тут же ему в рот потекли струи рома из бутылок, кувшинов, кружек, которые люди передавали двум невесомым парням, и ром тек по его волосам и по лицу. Задыхаясь, захлебываясь, он попытался заорать. Однако парень, балансируя на одной ноге на его правом плече, влил сахарный ром прямехонько ему в глотку.
Но это было только начало.
29
Солнце вздохнуло и нырнуло в волны; когда Анис встала в конец очереди в Гранд-театр, все еще выжимая из юбки остатки океанской воды, уже совсем стемнело.
Она была там не единственной вымокшей женщиной: у многих с юбок капала вода, и они яростно отпихивали руками назойливых мужчин. Стоило отойти подальше от дома, как тебе рано или поздно было суждено оказаться в море, или в реке, или попасть в водопад. Анис не могла отделаться от чувства, что все видят ее темные соски, проглядывавшие сквозь прозрачное белое платье. Она отдергивала ткань от тела, скрещивала руки на груди и снова их убирала, и в конце концов заметила, что за ее неловкими манипуляциями наблюдает пожилая женщина в таком же мокром платье.
Пожилая раскинула полные руки, выпятив обвислые груди, покрытые капельками воды, и широко улыбнулась щербатым ртом:
— Это всего лишь грудь, сестрица!
Всего лишь грудь, правда. Она же умела ходить сквозь стены, и кто сегодня осмелится предъявлять ей претензии?
Анис опустила руки вдоль тела и сразу почувствовала, как поток пульсирующей энергии заструился в запястья и пальцы. Она расправила плечи. Вздернула подбородок. Ее словно наполнило свежим воздухом. Если уж она тут не могла расслабиться, то где же еще?
Пожилая захлопала в ладоши и отвернулась, привлеченная веселым гомоном толпы. Запел мужчина в синем облачении; его чистое приятное контральто, казалось, достигало оловянной луны. Над головой Анис порхали мотыльки, трепеща безвредными коричнево-белыми крылышками, покрытыми оливковыми крапинками. Она простерла к ним руки, словно мотыльки могли к ней подлететь.
Дети с гомоном бегали по песку, тряся пальцами и широко расставив локти — пародируя мам.
— Конкурс красоты! Конкурс красоты!
— Ты не можешь быть красивым! Ты же мальчик!
— Я могу быть красивым!
Она невольно стала изучать их, этих детей Попишо. Все, что они делали: жевали, ходили, лягались, — делали картинно, напоказ. Эластичные, растягивающиеся в длину существа. И как же серьезно все держались. Красные, черные, всех оттенков коричневого, они высекали между кончиками пальцев миниатюрные грозы, раздуваясь в огромные сферические формы и разговаривая так громко, что их можно было услышать на соседнем острове, разговаривая так тихо, что их могли понять насекомые. А один очень смуглый мальчик на потеху приятелям вынул из себя окровавленные внутренности, в том числе пищевод, а затем с подчеркнуто мерзкой невозмутимостью — и весь позвоночник, который чуть было не вбуравился в землю, словно костистая змея, но мальчик успел его схватить и засунуть обратно в туловище.