Леони Росс – Один день ясного неба (страница 77)
Тан-Тан толкнул дверь в рабочее помещение Анис и застыл на пороге, озадаченно разглядывая осколки стекла и разгромленные полки. Выпотрошенные подушки, разбитые бутылки и… чем это так воняет?
Он зло вытаращился, не веря своим глазам.
Кто-то навалил кучу посреди процедурной. Там, где она вела участливые беседы со множеством людей, не заслуживавших того, чтобы она тратила на них свое время. Ярость ослепила Тан-Тана настолько, что когда из соседней комнаты появился Педрино Блоуснафт с забинтованной головой, на ходу натягивая штаны и помахивая здоровенным молотком, он даже не попытался убить его на месте, а мог бы.
Блоуснафт испуганно взглянул на него, точно загнанная крыса, а затем попытался выпрыгнуть в окно. На его несчастье, окно оказалось слишком маленьким, и к тому же Педрино дрожал от страха, как осиновый лист. Тан-Тан сдержал ярость и поволок того прочь от окна, рыча:
— Это ты… насрал в комнате моей жены? Ты просто сюда вошел и навалил?
Блоуснафт залепетал что-то невразумительное.
— Она навела на меня порчу!
Было удивительно, что он вообще умудрился ворочать языком, учитывая, что Тан-Тан выбивал из него кулаком каждый слог. Засранец перегнулся пополам, кашляя и умоляя:
— Ужасную порчу! Я этого не заслужил! Вовсе нет! Я туда пришел только потому, что Интиасар пообещал бесплатных шлюх, правда! Не бей меня!
Тан-Тан остановился, чтобы сменить руку. Он одинаково умело владел обеими руками, и это всегда давало ему преимущество. Если Анис наслала порчу на этого придурка, то, значит, за дело, — в этом он не сомневался.
— Стой! Умоляю тебя! Я хороший человек! Спроси любого!
Тан-Тан внимательно присмотрелся к великовозрастному придурку. Что-то в его поведении показалось ему знакомым.
— Ты ее хотел! Ты думаешь, я этого не понимаю? Ты побил мою жену? Где она?
И он принялся лупить Блоуснафта с новой силой. Из его разбитых губ текла кровь.
— Я ей дурного слова не сказал! Я ее пальцем не тронул!
— Что значит «пальцем не тронул»? Ты что имеешь в виду? Она же замужняя женщина, дурак ты!
Засранцу удалось вырваться, и он отскочил назад. Тан-Тан шагнул за ним и, схватив за шиворот, чуть приподнял. Тот задергался и завизжал. Тан-Тан отнес его на середину комнаты к коричневой кучке, от которой все еще поднимался пар.
— По-моему, ты собака! Знаешь, как дрессируют собак?
Блоуснафт явно это знал. И завизжал еще громче.
Тан-Тан присел возле кучи и еще крепче сжал шею беспомощно извивавшегося мужчины.
— Нет-нет-нет-нет!
— Ах ты вонючий сучий выродок! Ты приходишь в помещение моей жены и оскверняешь его? Ты знаешь, как она любит эту комнату? Ты знаешь, как тщательно она подбирала сюда каждый предмет мебели? С любовью! Своими собственными руками! Тебя любила хоть одна женщина? Вонючий ты сучий выродок! Сегодня здесь я тебя выдрессирую так, что ты навсегда запомнишь!
А потом произошло нечто удивительное.
Блоуснафт почувствовал, как хватка пальцев, обхвативших его шею, ослабла, и словно по инерции какая-то сила слегка подтолкнула его вперед. А потом Тан-Тан его отпустил. Все это произошло так быстро, что он едва не упал прямехонько в кучу собственного дерьма. Он обернулся на неподвижно лежавшее на полу тело Тан-Тана. Что с ним, сердечный приступ? Но если и так, то он не умер, потому что дышал ровно и грудь мерно вздымалась, как у абсолютно здорового козленка.
Он просто спал.
Блоуснафт скорчил гримасу. И представил себе миленькую Анис, придавленную этой тушей. Он вскочил на ноги и с размаху сильно врезал спящему в живот.
— Ох, ох, проклятье!
Он запрыгал на одной ноге, потом рухнул на пол, запустив пальцы Тан-Тану в пах.
Если бы вы, торопясь на вечернюю молитву в храм, заглянули в окно, то могли бы принять их за пару любовников. Потому что они были сплошь обсыпаны алыми плодами физалиса, похожими на конфетти или на храмовые колокольчики и символизирующими любовь.
Сонтейн лежала на сухом золотистом полу, раскинув руки и подняв колени. Тело потяжелело и стало каким-то непривычным. Она очнулась от сна, в котором летала. У нее были прозрачные крылья, и она кувыркалась в небе, используя сильные мышцы спины и с восторгом ощущая тяжелую твердь воздуха. Попишо под ней был виден как на ладони — с копошившимися жителями, похожими на муравьев.
— Привет! — сказала мать.
Она лежала на спине в той же позе, что и Сонтейн, так же раскинув руки, только смотрела в другую сторону, и ее макушка находилась в нескольких сантиметрах от головы Сонтейн. Обе были наги. Цвет стен гармонировал с темно-коричневой кожей матери и ее короткими черными волосами.
— Привет! — отозвалась Сонтейн. Она не могла лежать с открытыми глазами и не понимала, почему никого не смущает их нагота. — Привет! — повторила она, и обе задремали в золотистых тенях.
Так прошел месяц или два. Чтобы скоротать время, она рассказывала матери, как летала во сне. У нее были крылья, похожие на стрекозиные. Складывать их было не труднее, чем скрещивать руки на груди: они складывались обратно в лопатки и доходили до талии. Достаточно было чуть дернуть крыльями — и они вмиг раскрывались снова. Так выскакивает лезвие складного ножа или так можно подмигнуть симпатичному мужчине, «
— Дар проявился так поздно, — пробормотала миссис Интиасар. — Ну и ну! Ты же не можешь так делать!
— Знаю! — отвечала Сонтейн.
Она была готова захлопать в ладоши, если бы могла. Мама, кажется, совсем не сердилась.
Так продолжалось месяц за месяцем. Она поняла, что не может замолчать и все время говорит, говорит. О мужчинах, которые ее напугали, а Данду не пугал, хотя она не могла понять, как же он умещался внутри ее, потому она все еще воспринимала свое тело как глаз, а его тело — как палочку или камушек. Она удивлялась, как дымные стены помогали ей откровенничать, рассказывая самое заветное. И ее удивляла мама, которая все это выслушивала. Она уже привыкла, что мамочка Инти всегда ее превратно понимала, перебивала, кричала, и как привыкла следить за своим языком и не болтать лишнего, так чем дальше, тем больше держать все в себе. Она научилась обходиться без материнских советов. Но это событие, последняя ночь перед свадьбой — это же материнское дело! Разве она не могла ради дочери осилить хотя бы это?
— Пожалуйста, мамуля, — сказала она. — Я не знаю, как мне быть.
Прошло несколько лет.
Мать принялась рассуждать о свиных сливах. Помнит ли Сонтейн лучший способ их есть — холодными, только что вымытыми в ручье? Сверху нужно пробить дырочку и высосать сок. Потом высосать косточку, положить пустую кожуру на кончик языка, потрясти немного и только потом сжевать и проглотить — ну, вспомнила?
Сонтейн хихикнула.
Мать рассказывала о своей юности: как она сидела на низкой деревянной скамейке с лучшей подругой Шасой и двумя баттизьенскими девчонками, шел дождь, а у скамейки была крыша, и они не промокли. Близился сезон сбора слив, и фермеры шли мимо с кедровыми повозками, запряженными козами. Повозки были наполнены сливами — желтыми, красными, голубоватыми и синими, мокрыми после дневного ливня, и над улицами витал густой ягодный аромат, от которого болели уголки рта. Мужчины стегали коз, чтобы те в ответ лягались и не забывали, кто здесь хозяин. Девчонки смотрели на них и на коз, а миссис Интиасар, которую тогда звали Незрин, говорила, что свиные сливы хороши именно для сока, а Шаса сказала, что ее мать вымачивала кожуру слив в роме с изюмом и чесноком и по праздникам пекла с ними кексы.
Покуда мимо ехали мужчины в повозках, Шаса взяла ее за подбородок и поцеловала в губы. Они целовались уже в третий раз, и Незрин еще не знала, куда девать язык, но Шаса была терпелива. Ее поразило, какой нежный рот у подруги. Воздух был влажный и терпкий. Они улыбались, прижавшись щеками друг к дружке, и сидели, крепко держась за руки. Сливы в повозках подскакивали и перекатывались, как самоцветы. Она подумала, что мужчины станут на них кричать или побьют, но ничего такого не случилось. Их глаза напоминали козьи глаза или сливы, красные, голубые и желтые, и она всегда вспоминала тот день, когда ложилась с мужем в постель, чтобы заняться зачатием детей.
А сегодня, когда у всех женщин выпали их причиндалы, она рассмотрела свое хозяйство. Примостившаяся в гнезде из мягких волос красная сливка, влажная от дождя.
Сонтейн хотелось спросить у матери, почему та перестала целовать Шасу, но это был глупый вопрос, потому что все и так знали почему. Некоторым мужчинам такое не нравилось, а то, что не нравилось мужчинам, следовало держать дома за закрытыми дверями, потому что это никогда не будет признано законом, хотя женщины на Попишо выполняли основную работу, а ведуньи заведовали магией. Эта мысль Сонтейн так утомила, что она завернулась в тишину, как в одеяло.
Прошло девять лет. Сонтейн думала о Данду. Она его очень жалела, потому что знала, что он был готов обыскать весь лес, и вопросы без ответов были для нее особенно мучительными. Кто наденет ее свадебное платье, которое так долго шили, и кто съест чудесные блюда, приготовленные радетелем? Может, к ней зайдет Романза и отнесет еду неприкаянным? А отец: сможет ли он выиграть выборы без женщин в доме или уйдет в отставку? Возможно, он снова уедет с архипелага, потому как он довольно легко впадал в печаль, и к тому же Сонтейн была уверена, что у него есть масса собственных слив-секретов.