Леони Росс – Один день ясного неба (страница 59)

Такими уж они уродились, говорили люди, несмотря на благословение богов.

Льстецы слетались к нему как мухи. Она прекрасно знала таких субъектов: слишком много зубов впивались в сутану ее отца. «Преподобный Латибодар, можно вас на одно слово, только на одно слово…» Вокруг них возникала неприятная аура, как и вокруг ее отца в их компании: его щеки обвисали, словно они вызывали у него раздражение и одновременно жалость. Матушка Лати утешала разочарованных, когда он опять поворачивался к амвону и кадильнице, чей аромат пропитал его облачение. Она не желала мириться с этим. С подобострастием.

Анис встала со стула, шагнула прочь от Завьера, его нежных пальцев и его потрясающей еды и стала благодарить за потраченное на нее время, словно они были незнакомы, стараясь не замечать замешательство — может, даже обиду? — на его лице. Правда, она, конечно же, не могла обидеть человека, получившего благословение богов. Но она не была готова влиться в когорту его преданных обожателей. Стоило ей хотя раз ему поклониться, она бы пропала. Обратной дороги для нее уже не было бы.

Он бы съел ее — медленно.

Разве тебе не было бы приятно снова его увидеть после стольких лет разлуки? Не хочешь посмотреть, такой ли он высокий?

Конечно, такой же высокий.

Когда она узнала о смерти его жены и до нее дошли слухи, что та покончила с собой, Анис перенесла свой алтарь на веранду и целый вечер молилась вместе с цикадами, желая ему пребывать в печали.

И когда ей хотелось, чтобы ее тело вновь обрело цельность ощущений, ей достаточно было найти себе укромный уголок и с нежностью подумать о Завьере Редчузе.

21

Романза стоял во дворе за домом Пушечного ядра, закрыв глаза. Подняв лицо к небу. Внюхиваясь в капли дождя.

Он учуял сладковатое дрожание земли, как только они сошли со спины ската на черно-белый пляж, но ему казалось, что дрожание исходило от него самого. Оно смешалось со сладковатым привкусом крови в глотке и напоминало вкус того кашля, что терзал его много недель, когда вкус крови и ее запах вставали волна за волной, а потом уже стало слишком поздно думать о чем бы то ни было.

Его смущало, насколько крепко он вдруг прикипел к радетелю. Он просто упал в его объятия. И какое же он производил впечатление — беспомощного инвалида, ребенка, не способного позаботиться о себе? Разнюнившегося над тамариндовой конфеткой?

Теперь, когда кровотечение остановилось, он мог точно сказать, что странное сладковатое дрожание исходило не от него. Он ощущал, как дрожала стена дома, он видел это дрожание в яростных взмахах коричневых крыльев козодоя и на поверхности дождевых луж. И сладковатый запах становился все сильнее.

Не о том ли предупреждал его Пайлар? И не было ли это тем, о чем он подумал?

Он почти не вспоминал слышанные еще в школы рассказы, их было так много, но помнил, как учительница рассказывала классу легенду об освобожденных.

Это случилось много лет назад, говорила она, в 1838 году, если точнее, сюда издалека на лодках приплыли двести три освобожденных раба, чьи тела были самых разнообразных оттенков черного, какие только можно себе представить. Их лидер, именовавший себя Папа Индиго, предъявил жителям архипелага бумагу, которую он назвал свидетельством о праве собственности, выданным ему белым отцом, который сделал их своими рабами, а затем был вынужден всех освободить. Папа Индиго заявил, что эта земля отныне принадлежит ему. Эти острова, оказывается, долгое время находились в собственности семьи его отца, хотя никто из хозяев никогда здесь не жил, потому что эти земли находились слишком далеко от цивилизации.

Краснокожие туземцы вернули ему документ. Подобное просто невозможно, объяснили они, так как эта земля не принадлежала никому, кроме самой себя, у нее даже названия не было. На что освобожденные возразили, что после многих веков правления плохих людей и очень плохих событий настало время процветания. Между ними начались стычки, продолжала учительница. Освобожденных было слишком мало, и они совершенно не владели магией, но они привезли с собой новое оружие, новые болезни, несгибаемую веру в одного-единственного бога и обладали невиданной решимостью, которая, казалось, выковалась в результате пережитых ими тяжких испытаний.

— Назад пути нет, — заявил Папа Индиго. — Дни рабства позади.

Противоборствующие стороны совершали ужасные вещи, но уже много лет спустя после воцарения мира все согласились, что кашу заварили освобожденные — когда отстрелили туземцу руку, а затем разгневались, что она отросла снова, словно хвост у ящерицы.

В конечном счете, когда гражданская война чересчур затянулась, утратив всякий разумный смысл, земля и небо, взбаламученные вечно шаловливыми богами, сказали свое грозное слово. Общими усилиями они внезапно вызвали неистовый ураган, который разразился в три часа семь минут пополудни среди ясного неба. И какой это был ураган, со сладким ливнем и завывающим красным ветром! Бывшие враги попрятались в укрытия и сидели там все вместе целых три недели, покуда ураган свирепствовал снаружи, учинив на земле такое опустошение, какое никто из живых не смог бы. Некогда враждовавшие люди были вынуждены слушать друг друга и совместно трудиться, дабы выжить.

«Кое у кого даже родились совместные дети», — заметила учительница, и класс захихикал.

Когда ураган стих, все пришли к выводу, что война была глупостью — форменным маковым помутнением, как выразились освобожденные. И уж кто-кто, а они, после сотен лет рабства, знали, что говорили, имея в виду нелепость вражды.

Это были ваши предки, сказала, улыбаясь, учительница взволнованным детям. Из многих людей возник один народ.

На шестилетнего Романзу рассказ учительницы произвел сильное впечатление, но потом один мальчик поднял руку и спросил, что делать, если сладкий ураган разразится снова. Он ожидал, что учительница скажет, что это было очень давно и беспокоиться не о чем, но вместо этого она похвалила ученика за умный вопрос, потому что сладкие ураганы — это не выдумка, и, как уверяли ведуньи, их следует ожидать и в будущем. Обычные ураганы представляли немалую опасность, но сладкий ураган служил знаком того, что в мироздании что-то сломалось. В любом случае надо помнить главное: быстро найти укрытие и верить, что ты попал в надежную компанию. Вот в чем предназначение сладких ураганов: чему-то тебя научить.

Романза захихикал. Учительница спросила, не хочет ли он что-то сказать. Он хотел, но у него в голове роилось слишком много вопросов. Например, что, если он окажется в укрытии вместе со своим бывшим лучшим другом, который ударил его по лицу, потому что он сказал, что обожает лаванду? А что, если спрячется в укрытии вместе с лучшей подругой мамы матушкой Брайер, которая пахла, как протухшая рыба, и хотела обмазать его горчицей, чтобы сделать ему непробиваемый панцирь? А потом, когда дети болтали, сидя под деревом в школьном дворе, один мальчик заметил, что никогда-никогда не хотел бы оказаться в укрытии со своим папой, и, произнеся эти слова, свесил голову на грудь. Когда к ним подошел отец мальчика, чтобы забрать его домой, у Романзы екнуло в груди — но что могло быть в этом плохого?

Когда он вернулся домой и рассказал обо всем отцу, Интиасар повел его на стикбол, а потом они сидели на берегу океана, и отец откалывал сальные шуточки, и Романза хохотал так, что у него чуть не отвалился нос.

Учительница сказала, что тогда погибло шестьдесят шесть человек. В основном освобожденные, потому что их дома были полностью разрушены ураганом. На следующий день в школе весь класс разыграл небольшую сценку, и в конце зачитали имена погибших. Каждый ученик должен быть зачитать пять имен, но Романзе досталось шесть, которые было довольно трудно запомнить.

— Линден Просперти Хьюз, музыкант из Туку, умер, — бормотал Романза. — Дэвид Уилсон, строитель с Дукуйайе, умер. Кейанни Френсис Тубероуз, бригадир с Дукуйайе, умерла. Сесили Аннемария Сибелл, жена и мать с Баттизьена, умерла. Айзек Бреймар Мейсон…

Он забыл, чем зарабатывал на жизнь Айзек Мейсон, как и имя последней жертвы, и очень хотел вспомнить.

Если это не предвестье сладкого урагана, то он не знал, что это может быть. Он так нуждался в совете Пайлара, в прикосновении его руки.

Он мерил шагами мокрую веранду и для успокоения жевал последний тамариндовый шарик. Может, стоит рассказать Завьеру о дрожи со сладким запахом? Он наверняка знает, с кем поговорить об этом. Или Пушечное ядро: она не занимала высокого положения в иерархии ведуний, но все ведуньи так или иначе связаны с советом. По крайней мере, она могла бы спросить их, не учуяли ли они этот сладкий запах. И почему никто ничего не говорил?

Возможно, ему следовало поступить так, как он поступал в других столь же важных ситуациях: предупредить людей.

ВЫ ТОЖЕ ЧУВСТВУЕТЕ ЭТОТ ЗАПАХ?

Да, это было бы правильно. Но его еще заботила свадьба Сонтейн, и ему надо было помочь Завьеру с подготовкой трапезы. Он не мог сейчас все бросить и искать, где бы своровать краску.

Засвербело в глотке, он раскашлялся. Мокрота на вкус была как сахар. Ему даже почудилось, что на зубах захрустели сахарные кристаллики. Он отхаркнул и сплюнул.

Внутри дома раздался грохот. Входная дверь распахнулась, и Завьер выбежал на веранду, Пушечное ядро — за ним. Вид у него был разъяренный, волосы у нее растрепаны, подбородок подрагивал. И что странно — оба хранили молчание.