Леони Росс – Один день ясного неба (страница 35)

— А!

Лицо Романзы просветлело.

— Как бы то ни было, я знаю, что ты ищешь особые ингредиенты для своих блюд, вот я и пошел за тобой.

Завьер цыкнул зубом и подхватил сумку. Внутри зашуршала записная книжка.

— Все это полная хренотень, вот что я тебе скажу.

Черные глаза парнишки, похоже, еще больше потемнели.

— Почему хренотень?

— Это же тактическая уловка с целью привлечь внимание людей накануне выборов. Интиасара беспокоит лишь это, а всех остальных интересуют только возможность поблудить да бесплатная жратва…

Он резко осекся. Он, конечно, был прав, но чего можно ожидать от этого худющего оборванца — чтобы он разбирался в политических играх? Пора заткнуть свое проклятое самолюбие и просто делать, что от него требуется.

— Значит, ты с ней никогда не встречался, — тихо проговорил Романза.

— С Сонтейн Интиасар? А ты?

— Нет. — Романза уставился на море.

Что он вообще делал в Притти-тауне среди бела дня? Неприкаянные с Мертвых островов обычно прятались днем в лесной глуши.

— Она хорошая, — проговорил Романза.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю.

Завьер не был расположен к разговору загадками. Романза помахал девчушке, медленно плывшей прочь от береговой линии. Местные дети с младенчества умели плавать, но для этой малышки океан был своего рода приключением, она будто проверяла, утонет она или выплывет из волн. Он подошел к кромке прибоя.

— Не заплывай слишком далеко, малышка!

Девчушка остановилась, извиваясь в воде, как рыбка. Она взглянула на Завьера, потом на горизонт.

Завьер поднял палец, тот самый, которым он всегда привлекал внимание Чсе.

— Твоей маме это не понравится!

Девчушка с досадой цокнула языком и, оттопырив нижнюю губу, вернулась на мелководье. Ему понравилось, как она всем видом демонстрировала строптивость: пухлое личико нахмурено, обрывки водорослей в волосах. Найя могла бы написать о ней стихотворение. На какой-нибудь бумажке, которые она разбрасывала по всему дому, или в одной из его записных книжек с рецептами.

— Она не поплывет на глубину, — кашлянул Романза. — Я слышал, Сонтейн Интиасар очень умная. Преданная. Очень уважает еду, приготовленную радетелем.

Какое ему дело?

— Сколько тебе лет, Романза?

— Девятнадцать.

— А выглядишь моложе.

Он вспомнил себя в этом возрасте: тогда он был убежден, что на Дез’ре свет клином сошелся, в его жизни она была начало и конец, и его как током прошибало ощущение, что все прочие аколиты-поварята отпадали, точно увядшие лепестки цветов. Его единственного она не раз приглашала в свою постель.

«А ты радетель, Завьер? С такими-то необычными руками?»

Романза подошел к кусту, который с виду ничем не отличался от других, что-то от него оторвал и вернулся, на ходу очищая трофей острым как бритва ножом.

— Вот, я хочу, чтобы ты это попробовал.

Он отскоблил длинный шип, дойдя до его светло-пурпурной плоти.

Завьер взял шип и потер между пальцами. Ему было так странно увидеть незнакомое растение. Он его понюхал, потом положил на язык. И вздрогнул, ощутив ледяной холодок.

— Хорош, да? Ты можешь пройти много миль, взбадриваясь двумя-тремя такими шипами.

Завьер языком свернул древесную плоть подковкой, слегка пососав. У нее был цитрусовый вкус, легкий и освежающий, от которого в глотке сразу стало щекотно. Знакомый вкус. Он вынул записную книжку.

— Как грейпфрут, — подсказал Романза.

Да! Но помимо грейпфрута он ощутил слабый, быстро тающий аромат, чье название не смог не вспомнить. Он закрыл глаза, пытаясь отделить вкус от запаха.

Он лежал на животе на бабушкином заднем дворе. День клонился к вечеру. Под кустами легионы жучков готовились сойтись в битве…

— Роза, — выдохнул он.

— Да! А я никогда не мог догадаться.

Завьер стал писать в книжке. Холодные розы в зной. Грейпфрут и крупный песок. Какое же это ощущение? Жаркие дни, дети возвращаются из школы, прячутся под тенистыми деревьями. Облегчение. Да. Простое ощущение: облегчение, долгожданное спасение от зноя. Прохлада речной воды. Тюфяк на полу в затемненной спальне. Холодок простыни под спиной. Он подчеркнул несколько слов, чувствуя, как дрожат его ладони. Надо хорошенько выпарить и подавать блюдо холодным.

Да, такое вполне подойдет для дочурки Интиасара.

Романза передал ему еще один шип, который он тоже пососал. И опять тот же внезапный льдистый холодок, и тот же неуловимый парфюмерный аромат. Белые цветы и хрусткий песок на тарелке. Гортензия? Он облизал полость рта, вымазанную душистым соком, не обращая внимания на Романзу, сообщившего, что он нашел еще кое-что. Одна полная ложка замороженного пурпурного сока из шипа — в завершение свадебной трапезы. Лед успокоит нервы невесты, остудит ее раскрасневшееся лицо и умерит пыл молодого мужа.

Он записал в книжке слово «невинный», потом засомневался. Интиасар, вероятно, принял все необходимые меры к тому, чтобы его дочурка до последнего оставалась безупречным товаром. Но если девушка знала себе истинную цену, тогда что? Она могла быть полной дурой с козьей башкой, но при этом умевшей использовать свое тело как оружие. Она могла быть поумнее его.

Следующая страничка в книжке была исписана почерком Найи: в задумчивости он нарисовал на странице гортензию, а потом машинально растер линии большим пальцем. «Она хорошая», — сказал Романза. Но что мог нищий оборванец из лесной глуши знать о состоятельных жителях горных районов? Все они были одинаковые. Спесивые наглецы. Дез’ре обыкновенно возвращалась с их пиршеств далеко за полночь, сильно навеселе. Иногда он ее сопровождал в качестве второго шеф-повара. Мужчины делали ставки и пили воду литрами, а потом, напузырившись водой до одурения, нанимали целительницу, которая приводила их в чувство. Он как-то видел паренька, который на спор ел банкноты, пока его ими не вырвало. «И как ты можешь в этом участвовать?» — укорял он Дез’ре. «А тебе лучше научиться с ними дружить, — огрызалась она. — Думаешь, они считают тебя пупом земли?»

Но все же они пришли на церемонию посвящения его в радетели. Его новый дом наполнился самыми богатыми людьми архипелага, он со всеми ними общался. Тогда он представил себе, как они его освежевывают, отделяют мясо от костей, едят части его лица, высасывают костный мозг. Заходи к нам в гости, дорогой Завьер. На обед, в наш лучший дом. Познакомишься с моей племянницей и с моей дочкой. И такие разговоры велись, когда Найя стояла рядом. И как прикажете кормить такого наглеца? Он и не кормил.

Лучше он потратит время на расспросы, отчего два разных человека сегодня утром рассказывали ему про голодающих детей.

Романза, стоя на коленях, рылся в песке.

Завьер постукивал карандашом по записной книжке, сначала медленно, потом быстрее — и тут ему в голову пришла изумительная идея. Он мог бы устроить для Сонтейн Интиасар свадебную трапезу в кулинарных традициях неприкаянных.

Интиасар сказал, что на свадебном столе его дочери пища должна быть лучше той, к которой привыкли беднейшие, самые презренные члены общества? Те, у кого не было ни гроша, но кто в деньгах и не нуждался. Благороднейшие, понимающие музыку диких животных. Пища тех, кто никогда не участвовал в выборах и жил не в домах, а в лесу. Горькая улыбка обожгла ему губы. Пища детей солнца.

Да, да. Это был идеальный ответ на все.

Если бы он только смог заставить их поговорить с ним. Даже торговцы мотыльками, распродав свой товар, со всех ног бежали прятаться в зарослях.

Он принялся обдирать шипы с кустов, то и дело царапая себе пальцы, и бросать их в сумку. Подошел Романза и стал ему помогать. Скоро сумка наполнилась до краев.

— Я не нашел траву, которую хотел тебе показать, — сказал Романза. — Ну да ладно.

— А ее можно еще где-нибудь найти?

— На Мертвых островах, когда солнце в небе поднимется на нужную высоту.

— Ну, пойдем. Покажешь мне.

Романза сначала удивился, потом обрадовался.

— Ты хочешь пойти в заросли?

Завьер улыбнулся:

— Почему бы и нет, если ты считаешь, что Сонтейн Интиасар понравятся растения из зарослей.

Лицо парнишки озарилось весельем.

— О да, я так думаю. Но, наверное, ее папе они не очень понравятся.

Завьер закинул за спину сумку, наполненную шипами. Они пошли по пляжу. Малолетняя искательница морских приключений уже сидела на песке, что-то мурлыча себе под нос и снимая кусочки ила с платья. Завьер вспомнил Оливианну с ее розовыми легкими и потешным животиком. Он помахал рукой, и мешочек с мотыльком чиркнул по его груди.

Девчушка махнула ему в ответ. Она пела, что ей не нужен мягкий мужчина и что всех мягких мужчин нужно закинуть на дерево.