Леони Росс – Один день ясного неба (страница 26)

Завьер отвернулся, чтобы успокоиться. Мельком снова взглянул на нее. Да, такая же неотразимая, как и секунду назад. Голова покрыта темной мшистой порослью, как живот у котенка. Хозяйка увела ее прочь — так уносят корзину с бельем. У него упало сердце. А через несколько минут его пригласили на обшитый пурпурной тканью подиум выступить с речью перед любителями-кулинарами и местным начальством. Он решил до выступления не глотать мотыльков. Иногда нужно было твердо помнить, кто он такой. Но при виде ее ему нестерпимо захотелось оказаться у себя в комнате и залезть рукой в заветный мешочек. Без мотылька он то и дело запинался, не в состоянии закончить фразу, и совсем утратил чувство юмора.

Она стояла с серьезным видом и внимательно слушала. Он едва осознавал, о чем говорит. Ему пришлось вцепиться в перильца дурацкого подиума. Он с трудом продрался сквозь лабиринт слов к вопросам и лицемерным благодарностям аудитории. Женщина с красивыми глазами не задала ни одного вопроса; и он подумал, что лекция ее разочаровала. Он поблагодарил всех и по своему обыкновению посоветовал начинать стряпать пораньше и заготовить побольше репчатого лука. Его ремарка вызвала взрыв смеха, слушатели вышли и растворились в сгустившихся теплых сумерках, кто-то отправился домой, кто-то пошел ловить пьяных бабочек и выпить в саду холодного лимонада. Женщина исчезла. Мысль, что она могла быть женой местного чиновника или толстосума, причиняла ему физическую боль.

Да нет. Вот же она: стоит задумчиво у входа во двор.

Может быть, она… его ждет?

От волнения свело желудок.

Обернувшись, она посмотрела на него в упор.

Дотронься до меня, подумал он. И ни о чем другом не мог думать, кроме «люби меня», — и еще вот о чем: ну почему я не подготовился получше к такому моменту? Смотри: у меня были годы и годы жизни, чтобы подготовиться к твоему появлению, и на что я их извел? Впустую потратил на других женщин, на мечты о других, — и вот ты здесь, а я не оказался готов. Ему захотелось сесть рядом с ней, чтобы она рассказала все-все, что было в ее жизни до их встречи.

Он поздоровался. Она сказала, что ее зовут Анис Латибодар. И он пошел с ней и несколькими слушателями к столику в персиковом саду, глядя, как она шагает по высокой траве. У нее была удивительно красивая задница, он таких раньше не видел. Она была умна, обо всем имела собственное мнение и начинала фразы с вводных оборотов вроде «а как насчет», или «вам не кажется», или «вам это понравится», словно все собеседники ходили у нее в закадычных друзьях. Он был несказанно благодарен ей за то, что она поделилась с ним своими соображениями, и готов был стереть из памяти все, что когда-то знал, лишь для того, чтобы как можно внимательнее изучить ее взгляды. В течение первого часа беседы он старался не дотрагиваться до нее и не пасть перед ней на колени, кое-как пытаясь подключить к их разговору других женщин, чьих имен он не расслышал. Ему хотелось уложить Анис в постель, но в то же время ничего с ней не делать — просто смотреть на ее лицо. Ее смех по непонятной причине его возбуждал: наверное, оттого, что как будто смеялись сразу трое. Это было одновременно хихиканье, фырканье и ржание.

Ее взгляд был открытый, пристальный, честный.

Потом пришла хозяйка и, уводя женщин на задний двор, где стояла кухонная утварь, сказала громко: «Вы уже утомили радетеля болтовней, пойдемте!» — и Анис уставилась на него удивленно, словно забыла, кто он такой, или просто не вполне осознавала важность его статуса.

Он смотрел им вслед, откинувшись на спинку стула, в изумлении от мысли, что никогда не верил в любовь.

На следующий день он встал пораньше, проглотил жменю мотыльков и направился на кухню, ощущая, как поют ладони. Меньше чем через час дом стали наполнять ароматы специй. Тушились овощи для супа, с ложек капал свежий бульон, липкие кусочки имбиря соскальзывали с его ладоней в тесто для пирога. Еда сияла, шкварчала, переливалась разноцветьем. Дегустационные тарелочки с небольшими ломтиками влажного пудинга, украшенные завитушками сахарной глазури. Бархатисто-зеленые хрустящие листья салата; кроваво-красные тушки хутий, вымытые и порезанные на куски; кулинарные композиции, выстроившиеся на рабочем столе. Отмеряя на весах порции трав, сливочного и растительного масла и муки для каждого сегодняшнего слушателя, он тихонько напевал себе под нос, потом скрутил в рулетики розовые и пурпурные вареные сладости и приготовил жаренные во фритюре дольки хурмы, карамельные нитки и напитки, загущенные мякотью авокадо, толченым сорго и сиропом из сахарного тростника. Сегодня ему хотелось устроить для нее шоу.

И когда слушатели его курса, робея, вошли в кухню, он с удовольствием отметил, что Анис захлопала в ладоши.

— Пробуйте все, что есть! — пригласил он.

Он был потрясен, узнав, что она совершенно не умеет готовить. Это было не просто неумение от отсутствия опыта, у нее на самом деле отсутствовали способности к приготовлению пищи. Она не могла отличить по запаху красный перец от черного, виновато хихикала, порезавшись при попытке нашинковать корнеплоды, сожгла сковороду и ошпарила соседку — и все это в первые десять минут самостоятельной стряпни. Весь класс роптал и вздыхал, дожидаясь, когда она закончит выполнять свои несложные задания. А ему хотелось наорать на них за невежливость, а потом пришлось быстро придумывать для нее такие задания, чтобы она не заставляла всех ждать. Он поставил ее промывать рис, а остальных отрядил на выпечку, и потом все время чувствовал на себе ее взгляд. Конечно, думал он, она смотрела на него не просто как внимательная ученица. Он преисполнился самомнения и надежд, покуда не увидел, что с точно таким же сосредоточенным выражением лица она глазирует морковь. На ней в тот день было надето темно-пурпурное, с желтыми пятнами, платье без рукавов, браслеты исчезли, и вместо них голые руки опоясывали тонкие красные цепочки на манер туземных украшений. Он старался отводить глаза от то и дело распахивающейся юбки: а вдруг там мелькнет соблазнительный набедренный обруч?

Подойдя к ней, он пробормотал, что при работе на кухне украшения с рук лучше на всякий случай снять. Это замечание ее вроде как смутило.

— Прошу прощения, радетель!

Он ощутил спазм в груди. Видно, кто-то провел с ней беседу и научил этикету общения.

— Завьер, — поправил он.

— Завьер, — повторила она.

На них все смотрели.

В тот вечер его слушатели собрались за столиками во дворе, прихватив ромовые запеканки, пьяных бабочек и лаймы. Вокруг него толпились люди. Анис болтала с двумя женщинами, время от времени поглядывая на него, точно проверяла, на месте ли он. Когда на остров упала ночная мгла, многие разошлись. А он сидел и бессознательно молил богов, чтобы она не исчезла. «Не уходи. Останься». Интересно, подумал он, все собравшиеся слышали, как он их про себя проклинает, желая, чтобы мужчин посадили на кол, а женщины испытали невыносимые муки при родовых схватках? Но вот наконец они остались в саду одни; все ее подруги понятливо улетучились как дым, а она сидела, оробев, как в первый день их знакомства.

— Привет! — сказал он.

Опять та самая улыбка.

Они провели вместе девять бесценных вечеров, сидя босые и рассказывая друг другу про себя, а с деревьев время от времени падали перезревшие персики и лопались на земле. Ему нравились тонкие коричневые шрамики на ее коленях, заметные, когда она наклонялась, поднимала плоды с земли и облизывала пальцы. Он всегда был довольно неуклюжим, вечно все задевал или с грохотом сбрасывал, и только на кухне передвигался уверенно и цепко, но рядом с ней возвращалась гибкость и ловкость, присущие ему в детстве. Он мог сидеть на траве, скрестив ноги, и быстро, без помощи рук, подниматься, потому что целиком полагался на силу ног.

Они полуночничали, покуда их глаза не стали закрываться сами собой, и краснобородые пчелоеды в дворе устало не защебетали, мечтая о сне. Ему невыносимо захотелось проглотить мотылька. Он послал за деревенским торговцем мотыльками и перед рассветом выбрался из кровати, чтобы встретиться с ним во дворе.

«Птицы кричат, когда встречают любовь», — шептали слушатели, проходя мимо них.

В последний вечер он решил признаться в своих чувствах. Мужчина должен быть смелым, чтобы воспользоваться возможностью, даже если он не слишком в себе уверен. Но Анис, похоже, переела ромовой запеканки, и ей вдруг захотелось попрыгать через стулья; свежевыбритая голова блестела и чуть ли не пела. При виде ее потрясающего зада он сразу возбудился, и его разбирал нервный смех. Он подумал, что было бы хорошо втереть мотылька ей в кожу головы и потом слизать языком. Какие тайны они могли бы раскрыть друг другу, примостившись в углу темного тюфяка и трогая друг друга за лицо?

— Я думаю, ты тихоня, который притворяется громогласным, — сказала она, наконец садясь рядом.

— Ладно. Это хорошо?

Она захихикала и щелкнула пальцами. Он полюбовался на серебряную искру, пробежавшую по тыльной стороне ее ладони. У нее был замечательный дар; с тех пор, как она появилась, он много раз видел, как она безмолвно исцеляла людей. Она накладывала прохладную руку ему на больную спину и впервые за долгое время боль уходила. Он не мог даже вообразить, каково это заниматься любовью с женщиной, наделенной таким даром.