Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 61)
Выпрямившись, она пошла, не ускоряя шага, отстав метров на двадцать от секретаря и Стеклянного Глаза.
— На какие деньги она живет? Как она перебивается? Просит милостыню, что ли?
— Я еще не видел, чтобы такая молоденькая девушка попрошайничала. Если уж их нужда прижмет, они идут на панель.
— Ты думаешь, она тоже из таких?
— А ей, наверное, все равно… Да это и действительно все равно.
— Не могу себе представить, как она… при этом, — сказал Стеклянный Глаз. — Ну, понимаешь, о чем я?
— Верно, яблоко грызет, если у нее есть.
— А может, и совсем наоборот. Совсем наоборот! Полная противоположность, если можно так выразиться!
— Как знать… Попробуй-ка!
— У нее такой вид в этом платье, и вообще, что больше марки ей не получить.
— С тобой она, может, и даром пойдет, если охота будет.
— Ты думаешь?.. Но если бы у нее были красивые платья и все прочее, она могла бы запросить хоть тысячу. Такая фигура, и вообще!
— Может, она и доберется до тысячи… по марке.
На углу улицы они подождали ее и пошли дальше втроем, держась на значительном расстоянии друг от друга, словно общая судьба лишь слабо связывала их.
IX
Когда Стеклянный Глаз и секретарь, семь ночей подряд спавшие под открытым небом, среди бела дня появились на Курфюрстендамм в своих сырых отрепьях, можно было подумать, что напоказ богатой публике привратница вывела двух обессиленных диких обезьян. Сама она с тупым безразличием шла рядом. Не хватало только тарелочки для подаяний.
Даже в эти трудные времена, когда казалось, что все в мире полетело кувырком, нигде в Европе нельзя было встретить так много элегантных, выхоленных, красивых женщин с безукоризненными фигурами, как на Курфюрстендамм в солнечный день между одиннадцатью и часом дня. Многие молодые дамы сами сидели за рулем открытых машин — уж очень хорош был зимний солнечный день.
Три человека, словно разъедающими брызгами серной кислоты, портили эту нарядную картину, как бы последним мазком, завершавшуюся хорошо одетыми мужчинами, знавшими, какую внешность следует иметь, чтобы импонировать женщинам, за которыми они охотились.
Безработные, дерзкие как волки, в кепках набекрень, рассевшись на скамейках, отпускали, обнажая испорченные зубы, наглые шуточки вслед проезжавшим и проходившим мимо женщинам.
Когда на улицах не видно было полицейских, Стеклянный Глаз и секретарь усердно трудились, каждый на своей стороне.
Девушка из Гамбурга не просила милостыню. Если у нее не было еды, она не ела. Она могла питаться воздухом.
Через четыре часа, раз двести обратившись за подаянием и дойдя до конца улицы, они набрали как раз марку. Стеклянный Глаз внес семьдесят пять пфеннигов, хотя и шел по худшей стороне.
— Я всегда говорил, ты умеешь растрогать людей.
С этим Стеклянный Глаз не мог согласиться, и, покосившись вправо, хотя секретарь шел слева от него, он смущенно сказал:
— Просто кто-то ошибся и дал мне пятьдесят пфеннигов вместо десяти. Опять повезло… На худой конец и так продержаться можно, — добавил он в утешение. — Тысячи перебиваются…
Через десять минут марки как не бывало. Вскоре они опять подошли к Ноллендорфплац. Площадь выглядела сегодня намного приветливее, чем накануне вечером; здесь девушка из Гамбурга, проходя мимо цветочного киоска, украла у хорошо одетой дамы сумочку из крокодиловой кожи. Но в ней оказалось всего сорок пять пфеннигов и старый автобусный билет. В Берлине бывало и так: сверху шелк, а в брюхе щелк.
«Если она еще стащит шляпку, пальто и туфли, она тоже будет хорошо одета, — подумал Стеклянный Глаз. — И сможет заработать».
Сумочку она немедленно продала старьевщику на Бюловштрассе за тридцать пфеннигов. Всего теперь было семьдесят пять. И два месяца тюрьмы, если бы ее поймали. Она молча отдала им пятьдесят пфеннигов. Они пошли дальше по Потсдамерштрассе к Александерплац, где чувствовали себя на своем месте. Если выгорит задуманная махинация, то с понедельника каждый из них начнет получать еженедельно девять марок пособия. В самых отвратительных трущобах Берлина надо было за конуру с двумя койками платить в неделю по четыре марки с человека. Итого каждому оставалось двадцать марок на тридцать дней жизни. Значит, и они, подобно многим безработным, получающим пособие, должны будут просить милостыню, чтобы не голодать.
Несколько лет назад Стеклянный Глаз и секретарь вместе с двумя своими безработными приятелями организовали мужской вокальный квартет. Они ходили по деревням и за определенную плату пели народные песни. После первого успеха, достигнутого благодаря взятым напрокат фракам и белым жилетам, их приятели откололись, им подвернулась более выгодная работа.
Всю дорогу по Потсдамерштрассе и Лейпцигерштрассе Стеклянный Глаз обдумывал, не могут ли они составить трио и петь по дворам. «И пусть на сердце тяжело, — решил он. — И пусть на сердце тяжело». Эта песенка была тогда гвоздем их программы.
«Но станет ли она петь». Он украдкой взглянул на статую Равнодушия. Ее большой рот был сжат, и непохоже, чтобы он раскрылся для пения. «А может, она будет собирать?»
В конце концов он остановился, чтобы внести свое предложение. По его лицу секретарь сразу понял, что сейчас что-то опять произойдет, и удивился, когда Стеклянный Глаз не произнес своего обычного: «А думал ли ты когда-нибудь, почему…»
— Я ведь неплохо пою тенором, ты же знаешь, а ты — басом…
Секретарь уже двинулся дальше (девушка и вовсе не останавливалась), а когда они опять поравнялись, секретарь сказал таким тоном, как будто давно уже обдумал и отверг план Стеклянного Глаза.
— Во-первых, швейцары! Во-вторых, разрешение на право публичных выступлений!..
— Мы и без разрешения отлично споем.
— Но самое скверное не это. Нынче во всех дворах с утра и до ночи звучат песни и шарманки. Если ты в дополнение к своей арии не пройдешься на руках, жонглируя при помощи ног тарелками, никто и окна не откроет.
— Можешь сам ходить на руках! А я буду жонглировать. — Стеклянный Глаз рассердился.
— Придумай-ка что получше… Может, тебе и придет в голову, — сказал примиряюще секретарь.
Хуже всего обстояло у них дело с обувью: на ногах еле держались развалины из потрескавшейся кожи без каблуков и подошв. Полицейский на углу Фридрихштрассе как загипнотизированный уставился на их башмаки и только потом грозно посмотрел в лица их владельцев, словно они похитили свои ботинки из сейфов германского Государственного банка.
Спешащие прохожие почти не обращали внимания на эту тройку. К нищете пригляделись. Но на Денхофплац какая-то дама послала свою маленькую дочку, укутанную в белую пушистую шубку, дать десять пфеннигов девушке из Гамбурга.
Девочка протянула монету, серьезно взглянув на девушку, сделала книксен и побежала к умиленно улыбающейся матери.
Девушка сунула деньги в кармашек юбки.
— Дерьмо, — сказала она тихо, как бы про себя, просто установила факт, и пошла дальше своей скользящей походкой, выставив грудь. Ей было все равно. За целый день совместного скитания, день, который для нее не отличался ничем от других, она и трех слов не сказала.
Смеркалось, и опять начался дождь. Куда они шли, — почему вот сейчас налево, а не направо, — они сами не знали. Цели у них не было. Они должны были только решить, проесть ли свои деньги или переночевать на этот раз под крышей. Хватало на одно из двух.
— Если по дворам поют тысячи, как ты говоришь, так почему бы и нам не попытаться… Может, в Берлине не знают ту песенку: «И пусть на сердце тяжело», и она будет иметь успех. — Он очень долго ломал себе голову, но ничего другого не придумал.
— Ладно, попытаемся!
— Завтра и начнем! — воскликнул Стеклянный Глаз с готовностью. — Здесь, в центре, ничего не выйдет, здесь слишком много учреждений, а в домах живут только бедняки. А в западную часть далеко идти, мы уже сегодня не успеем. — Он собрал все свое мужество и, глядя мимо секретаря на девушку, спросил: — Вы умеете петь?
Она спокойно спросила:
— Ты мне говоришь?
Стеклянный Глаз боязливо кивнул.
— Может получиться что-нибудь стоящее… Трио! Звучать-то, наверное, будет хорошо.
— Ах, к чему это! — и она опять уставилась прямо перед собой.
У пивной вблизи Александерплац они приняли решение: уж очень привлекательно выглядели пестрые булочки за окном, — господствовал желатиновокрасный цвет, — с этикетками: «Раскрашенные хлебцы — 25 пф.».
Девушка ничего не ела. Она выпила только большую кружку пива. Потом, положив деньги на стол, она пошла в уборную и не вернулась.
Через полчаса Стеклянный Глаз попросил хозяйку сходить за ней. Хозяйка тотчас вернулась, встала за стойку и оттуда крикнула:
— Верно, черным ходом ушла!
Девушка перешла Александерплац и встала на углу Ландсбергерштрассе. Она ярко накрасила свой большой рот губной помадой, которая оказалась в украденной сумочке.
В ее позе и лице ничего не изменилось, когда к ней подошел пожилой человек с чемоданчиком в руке, похожий ка коммивояжера.
— Где ты живешь?
Еще и разговаривай с ним!
— Можно только у тебя.
Она пошла рядом с ним так же равнодушно, как шла со Стеклянным Глазом и секретарем.
Когда Стеклянный Глаз и секретарь вышли на Ландсбергерштрассе, — оба шли быстрее, чем обычно, чтобы согреться, так как стало холодно, — она уже выходила с коммивояжером из подъезда.