Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 57)

— Возьмет, если я захочу.

Вдруг все встали, — оркестр заиграл фашистский гимн.

Но друзья не встали. Нет! Они не могли. Они находились по другую сторону баррикады, как никогда четко разделившей в 1930 году все человечество на два лагеря. И, хотя они понимали, какие это могло иметь последствия, они не встали. Наоборот, как представители другого лагеря, они удобно откинулись на спинки стульев. Это был их долг.

Буря негодования обрушилась на них. Полицейский с трудом вытащил залитых кровью друзей из-под опрокинутых столов и стульев и вытолкал из кафе. Оркестр повторил гимн.

Только через шесть дней нашелся наконец в Генуе чиновник, который смог спросить по-немецки:

— На какую границу вас доставить?

Двое полицейских сопровождали их до Кьяссо. Швейцарская пограничная охрана немедленно освободила их, как только они сообщили причину высылки.

Они отправились пешком в Лугано — бумажник с семнадцатью пезо и восемьюстами франками секретарь потерял во время драки. Они добрались до Цюриха, питаясь незрелыми фруктами, а в основном жиром, который они нагуляли в Марселе.

Единственный парикмахер в Цюрихе, не выбросивший сразу секретаря за дверь, постучал указательным пальцем по его груди и сказал:

— Мы не в Италии!

— Но дело удалось и в Марселе!

— Мы и не во Франции; мы — в Швейцарии.

Против этого трудно было возразить — они действительно в Швейцарии.

Долгим и тяжким был путь через всю Германию для людей, все еще не умевших попрошайничать.

VIII

Отнюдь не тщеславие юноши, который предпочитает вовсе не вернуться на родину, чем возвратиться без нового костюма и красивого галстука, заставило этих двух сломленных судьбою людей обойти город, из которого они вышли пятнадцать месяцев назад. Они избрали холодный Берлин, чтобы на этот раз сразу без задержек попасть в самый центр неизбежной борьбы за существование.

Безработица назревала, как гигантский нарыв. Безработных было уже более четырех миллионов.

Оба друга, дрожащие от холода, ходили по Берлину, думая только о том, как заполучить два зимних пальто, которые они видели, но не могли купить, у старьевщика вблизи Александерплац. У всех людей, шедших мимо полицей-президиума и универсального магазина, сновавших между машинами и трамваями, пересекая площадь, и исчезавших в соседних улицах и переулках, и у тех, кто устремлялся оттуда на площадь, — у всех было что-то общее в манере держаться, что-то такое, что секретарь видел и ощущал, но все-таки не мог назвать.

Казалось, мировая война все еще не кончилась. Ее влияние чувствовалось до сих пор, она тяжким бременем лежала на плечах людей, и люди молча несли его. Головы у них клонились как-то ниже, чем у людей в других странах мира. Сквозь хмурые тучи пробилось солнце. Но никто его не заметил.

Старьевщик стоял в дверях.

— Каждое — восемь марок! — при этом он даже не взглянул на них, он нюхом чуял, что денег у них нет.

Значит, шестнадцать. Берлин велик. Но жесток. Чтобы вырвать у этого четырехмиллионого города шестнадцать марок, нужна железная настойчивость. Они еще раз осмотрели оба пальто, которые висели на вешалке у входа в лавчонку и казались довольно теплыми.

— Он бы их здорово отутюжил.

— Да, ему уж больше не утюжить, он уже давно истлел.

— Ему-то хорошо.

— Хотелось бы тебе того же?

Тут Стеклянный Глаз опять покосился вправо и сказал:

— Не знаю; пока еще не знаю.

Повсюду на необозримой равнине возвышались серые дома. По бесконечным выщербленным асфальтированным улицам, вдоль и поперек пересекавшим город, без цели брели замерзшие Стеклянный Глаз и секретарь. Цель их висела позади, в лавке — на вешалке.

Еще три недели, и они смогут получать пособие. В одной из пивных у Силезского вокзала они встретили седого человечка, который вызвался помочь им в этом деле. За соответствующее вознаграждение он сводил достойных доверия лиц, по каким-либо причинам не получавшим пособия, с человеком, который за соответствующее вознаграждение доставлял им работу на срок, дающий право получения пособия. Это была его профессия. У него были всегда под рукой люди, профессией которых было за соответствующее вознаграждение нанимать рабочих и сообщать об этом на биржу труда, не давая им фактически ни работы, ни жалованья.

— А если кто-нибудь потом — вперед заплатить никто не в состоянии — откажется отдать причитающееся вознаграждение?

— Тогда он рискует потерять свое пособие. Ого, у того человека, который фиктивно предоставляет работу, дело поставлено на широкую ногу. Впрочем, ничего подобного еще ни разу не случалось.

— Вот ты хотел изобрести новую профессию, — сказал секретарь Стеклянному Глазу. — Теперь ты видишь, что всему свой черед: сперва миллионы безработных, а потом только новая профессия — нанимать их и за это получать соответствующее вознаграждение… Да, да, без прогресса ничего не бывает.

Во всех городских конторах по найму они уже побывали и решили больше туда не ходить. Работа была только у сидевших там служащих, которые никому не могли предоставить работу.

Каждый день надо было заботиться об одном и том же — как добыть в огромном Берлине одну марку на хлеб, что было очень нелегко, и как найти пристанище на ночь, — наступили холода. Но они научились просить милостыню. Они научились этому в Берлине, потому что умирать они еще не умели.

В течение всей первой недели секретарь безуспешно пытался нажить деньги на цвете своих волос.

Он вдоль и поперек исходил гигантский город, добираясь до рабочих кварталов, где об окраске волос никогда и не слыхали. Но не встретил интереса к делу, без всякого напряжения удавшемуся в романских странах, где оно служило забавой для беззаботной толпы. В утешенье какой-то парикмахер побрил их даром. Но с той поры щетина их неудержимо разрослась, оставив открытой лишь небольшую часть бледных лиц.

Золотоискатели Аляски пробивались сквозь снега и льды ценой невообразимых лишений, с кулачными боями и поножовщиной, требовавшей напряжения всех сил. Но у них всегда сохранялась великая надежда. А два солдата совсем неромантичной серой пятимиллионной армии безработных шагали сквозь зиму 1930/31 года, лишенные какой-либо надежды. И вопрос, на который не было ответа: так что же нам делать? так что же нам все-таки делать? — не исчезал из их глаз, когда-то голубых, а ныне — бесцветных.

Им были знакомы мрачные залы, в которых городское благотворительное общество раздавало еду — литр супа за тридцать пфеннигов. Для них это было дорого. Тридцать пфеннигов надо было иметь. Голодные бродили они по гигантскому городу, не обращая внимания на названия улиц и на направление, пока наконец Стеклянный Глаз не останавливался и не спрашивал:

— Где это мы находимся?

— Как раз в двенадцати днях пути от пособия.

Ежедневно, чтобы провести время, они играли вот так в вопросы и ответы, а затем садились в трамвай и, рискуя, что их высадят, ехали несколько остановок, надеясь согреться.

Они околачивались у вокзалов, рынков, у стоянок такси — везде, где можно было поднести чьи-то вещи и что-то заработать.

Где стояли три машины, там обычно был и так называемый «открывальщик дверей». Стеклянный Глаз попытался тоже стать «открывальщиком». Но он напрасно ждал несколько часов; владельцы машин уехали, даже не заметив его существования, зато к нему подошел какой-то тип, заявивший, что здесь «открывальщик» он, и только он.

— Во всяком случае, ты еще раз убедился, что прежде надо изобрести автомобиль, а потом уже ты можешь стать «открывальщиком».

Тут выругался Стеклянный Глаз, ибо портной уже не мог этого сделать.

Они опять отправились к центральному рынку и часами наблюдали, как хозяева маленьких овощных и фруктовых лавчонок сами тащили свои нагруженные доверху ручные тележки, а домашние хозяйки — свои тяжелые сумки с картофелем. Друзья уже восемнадцать часов ничего не ели, а несколько последних ночей спали в мусорном фургоне и сильно мерзли, хотя совсем не было холодно, только сыро.

В брошюрке, которую сунул в руки секретаря какой-то человек у Силезского вокзала, он прочел, что в один прекрасный день Россия обгонит гибнущий капиталистический мир на тридцать лет. Все может быть. Но он тем временем будет висеть в воздухе с проволокой на шее, перекинутой через провода трамвайной линии. Эта картина преследовала его, он видел, он чувствовал, как висит, а по нему течет электрический ток безысходной нужды.

Промерзший, обмякший от голода и слабости, бродил он возле центрального рынка в поисках случайного заработка. Россия. Гибнущий мир. Тридцать лет.

— Подайте мне что-нибудь, я со вчерашнего дня ничего не ел…

На улицах Берлина можно было часто услышать эту фразу. Прохожий сделал каменное лицо и пошел дальше.

Чтобы утешить посрамленного секретаря, Стеклянный Глаз, видевший эту безуспешную попытку, сказал с нежностью, какая вовсе не подходила к смыслу его слов:

— Может, нам покончить с собой?

Секретарь не поддержал его.

— С чего это ты? — спросил он, продолжая читать свою суровую брошюру, в которой никто не интересовался судьбой отдельного человека.

— Да я так просто, ведь многие кончают с собой.

Об этом Стеклянный Глаз ежедневно читал в газетах. Многие безработные просто умирали, многие кончали жизнь самоубийством. Но на место каждого павшего солдата этой гигантской серой армии вставали сотни новых.