Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 38)
Возчик коснулся могучих крупов лишь самым кончиком кнута. Это была скорее ласка. Фургон покатил дальше.
— Вам куда, ребята?
— В оксенфуртское варьете.
Возчик даже обернулся.
— В варьете-е?
— Там вход платный. Мой отец выступает.
— И мой тоже!
— А мой сидит за кассой, за кассой варьете.
— В Оксенфурте? — Покачивая головой, возчик воззрился на окурок сигары, словно окурок виноват, что не предупредил его вовремя. Но так и оставив вопрос нерешенным, крикнул «но!» и легонько дернул вожжами; лошади пошли рысью. Вода угрожающе заплескалась в бутылке с отбитым горлышком.
— Стой! Остановись! Дайте я сойду. Дайте я сойду.
На огромную пивную бочку выплеснулась крохотная рыбешка, дернулась раз-другой и, уснув, затихла.
— Не больно-то выносливы твои мальки. — И сын Оскара с удовлетворением поглядел на своих жаб.
Чуть не плача, сын письмоводителя перебрался на другой конец фургона и соскользнул на дорогу.
Немного погодя возчик сказал:
— Если вам в Оксенфурт, сходите тут. — Он обернулся. В фургоне никого не было. Покачивая головой, он снова воззрился на свой окурок.
У приближавшегося к ним по шоссе человека была форменная фуражка с кокардой. Рядом бежал длинношерстный белый шпиц. Все трое, не сговариваясь, остановились. Сын письмоводителя в нерешительности сделал еще шаг-другой, но уже бочком, как собака, почуявшая недоброе, и опять встал. Три пары глаз впились в неторопливо шагавшего к ним мужчину.
— Айда, ребята, лучше смоемся! — Они перепрыгнули через придорожную канаву и помчались к реке.
Железнодорожник, которого они приняли за полевого сторожа, посмотрел им вслед и пошел своей дорогой. День выдался на редкость хороший, в такой денек любых чудес жди.
У берегов Майна голубые глаза. Это бочажки, которые оставляет река после весеннего паводка, входя в свое русло. Из-под полегшего, поломанного ветром и дождем бурого прошлогоднего камыша уже пробивались новые тростинки — острые нежно-зеленые копья жизни. В бочажках тьма всякой водяной твари: рыбешки, жабы, полчища черных головастиков, — ни один мальчишка не пройдет равнодушно мимо такой благодати.
— Топко! — предостерег сын письмоводителя.
— И у меня топко. — Маленький Люкс, увязнув по колено в грязи, энергично загребал руками и локтями, высоко подымая свою драгоценную коробку. На нем были белые шерстяные чулки ручной вязки.
Сын Оскара стоял на коленях у края воды и, низко наклонившись всем корпусом, осторожно заводил сложенную в горсть руку: темная головка жабы, вынырнувшей подышать у листика кувшинки, беззвучно погрузилась в воду. Но вот мальчуган поднялся, подумал, помолчал еще с секунду и с удивлением заявил:
— Есть хочется.
Солнце стояло уже высоко. Река была синее неба. Гудели тучи комаров. Стоило крякнуть поблизости уточке, как лягушки тут же смолкали. И река, и воздух, и земля жили своей полнокровной жизнью. Окутанные голубой дымкой, дрожали дальние холмы, за которыми лежал Оксенфурт.
Лишь к вечеру — солнце уже село, в тиши далеко разносилось мычание отбившейся от стада коровы; у самой дороги взметнулась было птица, описала низкий черный полукруг над потемневшей зеленью поля и плюхнулась в межу — трое совершенно обессилевших от голода приятелей наконец подошли к первым домикам Оксенфурта.
Навстречу им, прогуливаясь под руку, шли доктор Гуф с Ханной и рядом с ним сестра, без шляпки, в белой кружевной накидке. Самый обыкновенный мягкий вечер, в такой вечер никакие предки и дурная наследственность не страшны; даже сестра Гуфа ощущала мир и покой, среди которого стоял безмолвный, нужный людям амбар, и, глядя на умиротворенное лицо брата, улыбалась ему.
Разочарованный холодной готовностью берлинки, он предпринял новую атаку на Ханну. Они провели вместе весь день.
Все трое остановились, увидев приближавшихся по самой середке пустынного шоссе трех маленьких волхвов: еле волочившего ноги сына письмоводителя с бутылкой без горлышка, мальчишку Оскара с отцовскими башмаками в одной руке и наполовину набитой жабами консервной банкой с заржавленной крышкой — в другой и маленького Люкса, который держал свою коробку с майскими жуками перед собой как поднос.
Его бархатный костюмчик превратился в белую робу штукатура, а пропитанные грязью белые ручной вязки чулки, затвердев, походили на две канализационные трубы.
Двадцать минут спустя, сдав коридорному почистить свою одежду, все трое, выскобленные, вымытые и сытые, уже лежали нагишом в двуспальной постели сестры Гуфа, а рядом на тумбочке были расставлены их трофеи.
Каждые три секунды, с равномерностью клапана паровой машины, ржавая крышка банки чуть-чуть приподнималась и опускалась. Это, пытаясь выбраться на свободу, подпрыгивала в банке огромная старая жаба, но сколько ни билась она головой о крышку, ей никак не удавалось ее откинуть.
Сын Оскара пододвинул поближе банку с жабами, словно это был ночничок, и поднял указательный палец: «Слышите!» Крышка звякнула.
— Семь майских жуков! Целых семь штук! Из них две жучихи.
А сын письмоводителя заявил, что ему нужно раздобыть свежей речной воды, не то все его рыбки за ночь передохнут. Весьма довольный, натянул он одеяло повыше и обнажил зубки, но больше ничего не сказал. Он чувствовал себя под надежной защитой. Стоило этой красивой и важной даме произнести только слово, и отец, конечно, пальцем его не тронет.
В это время письмоводитель надевал фрак. Соколиный Глаз облачился уже с час назад. Он благодушно читал этикетки на банках с маринадом, одергивал белый жилет, изящным жестом большого и указательного пальцев обеих рук поправлял белый галстук бабочкой и повторял тот же изысканный жест в воздухе, как бы говоря себе: «Высший шик!»
Теобальд Клеттерер сидел за столом, держа между колен трость ручкой вниз, и бечевкой прикручивал к другому концу свернутый клубком носовой платок. С удовлетворением оглядев свое изделие, напоминавшее помазок, он пошел к двери.
— Ты куда? — Письмоводитель почуял недоброе.
— На кухню! Хочу сделать гонг. Гонг во сто раз эффектнее звонка.
— Если ты посмеешь хоть раз ударить в гонг, слышишь, если ты только посмеешь — что ты на меня так умильно уставился? — я не выйду на сцену. Так и знай!
Теобальд Клеттерер безропотно отвязал платок. У него были припасены четыре белых гвоздики, которые он собирался раздать квартету. Но пока он о них помалкивал.
Ганс Люкс тоже оправлял и одергивал свой фрак и жилет. Но совсем по-другому. Он трудился яростно, изо всех сил, скрежетал зубами, гляделся, выпятив грудь, в зеркало и не подпускал к себе письмоводителя.
— Нам в артистической пора уж быть. Час близок. Сосредоточиться должны мы.
— О, собака! — прошипел письмоводитель.
У входа, за столиком, где накануне сидел толстый Гамлет с зеленой проволочной кассой, пристроился Оскар. Склонив голову к плечу, он то и дело осторожно приподнимал с глубокой суповой тарелки мелкую и заглядывал под нее. Чем не касса? Только что пуста.
Да и в зале было пока пусто. Лишь из-за барьера узкой деревянной галереи с опаской высунулись трое-четверо деревенских ребятишек и, о чем-то пошептавшись, спрятались. Видимо, там был запасной выход. Это беспокоило Оскара.
Шаги. Оскар выпрямился и изобразил на лице полнейшее безразличие. Однако скосил глаза на приближавшегося человека.
Но это был лишь коридорный. С вычищенным платьем мальчиков он прошествовал мимо ничего не подозревавшего отца.
Оскар бросил три монеты на стол, секунды две подождал и, когда перестал уже чувствовать себя их владельцем, правой рукой смахнул деньги со стола в левую ладонь, поднял мелкую тарелку и швырнул их в глубокую. Да, звучит! Пачку отпечатанных письмоводителем на гектографе программ он отодвинул на сантиметр вправо. Дело только за публикой.
В доме имелось много медных ручек и кранов, их регулярно раз в неделю начищали. Все убранство артистической составляли такой водопроводный кран, садовое кресло и под ним пивная кружка, из которой пил толстый Гамлет.
Теобальд Клеттерер развернул папиросную бумагу, в которую были обернуты цветы, и огляделся. После недолгого колебания он все же решился: садовник взял в нем верх. Он налил в кружку воды и поставил в нее гвоздики. Письмоводитель следил за ним взглядом. Он сидел как изваяние в садовом кресле, положив руки на подлокотники. Но душевное его состояние никак не соответствовало спокойной позе. Ганс Люкс со странно остановившимся взглядом постоял в левом углу комнаты, постоял в правом, затем, чуть не уткнувшись носом в стену, остановился ровно посередине, развел руки в стороны, потер кончики пальцев и стал делать вращательные движения плечами и лопатками, словно там, куда не достанешь рукой, его больно кусали блохи. Чтобы не упустить его из виду, письмоводитель, неподвижно сидевший в кресле, вынужден был еще больше скосить глаза. Что же касается Соколиного Глаза, то величайший в мире тенор, которого публика встречает овациями еще до того, как он откроет рот, не мог бы чувствовать себя более уверенно и спокойно, чем наш приятель в своем непомерно просторном фраке. Он испытывал истинное удовольствие. Сиял от удовольствия. Ведь и канарейке неведомы сомнения, перед тем как она начинает петь. Держа руки за спиной, он шагал взад и вперед. Шагал себе и шагал. В лакированных лодочках.