Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 24)

У Томаса был твердый, прямой рот и нос с небольшой горбинкой. Лоб обещал стать еще более высоким и выпуклым. Уже сейчас было видно, что со временем черты характера еще резче обозначатся в чертах его лица. Светлее всего были глаза.

V

Оскар провел в камере не одну бессонную ночь, и не только из-за клопов. Снова и снова проделывал он свой тернистый путь по мосту. Опять кричал его сын. Останавливались и шли следом за ним прохожие. И каждый его знал.

Как бы ни кончилась эта история, ясно одно: заветная мечта когда-нибудь снова занять свое место за стойкой «Аскалонского черного кита» теперь уже безвозвратно рухнула.

В который раз прикидывал Оскар в эти ночи, сколько нужно времени хорошему пешеходу, чтобы пройти от его дома до господина Молитора и оттуда до письмоводителя; начав с двадцати минут, он дошел до восемнадцати и, наконец, до шестнадцати.

Все свои надежды Оскар возлагал на то, что оставался без свидетелей всего одиннадцать минут: ровно в половине восьмого с ним перед самым домом поздоровался полицейский надзиратель, а уж без девятнадцати минут восемь он столкнулся с письмоводителем в дверях его квартиры. Тщетно старался он уверить себя, что никто не видел, как он бежал сначала по темной уличке, а потом по набережной, также погруженной во мрак.

Под утро, когда в камеру проникал серый рассвет, он принимался читать надписи и разглядывать рисунки, которыми сплошь были испещрены стены камеры.

Взгляды и судьбы бесчисленных бродяг нашли здесь краткую и выразительную формулировку. На каждой стене десятки романов! На выкрашенной в светлую краску железной табличке, тоже исчерканной вдоль и поперек, значилось: «Порча стен надписями строго наказуется».

Тридцать семь виселиц насчитал Оскар! Изобразить их проще простого: длинная черточка книзу, поперечная покороче сверху, и на ней вытянутая фигурка из черточек.

Вошли двое надзирателей, надели на Оскара наручники и повели по узенькой витой лестнице, которая бесконечной спиралью уходила вверх под самую крышу, в тюремную фотолабораторию.

Он должен был оставить оттиски пальцев на мягкой, как каучук, пластинке. Потом фотограф, с клинообразным брюшком и такой же бородкой под широко открытой смеющейся пастью, снимал его, ободряюще приговаривая:

— Это ничуть не больно. Только не шевелитесь!.. Ну вот, и с вас даже денег не просят. В моей коллекции я вам уделю самое видное место.

И, раскланявшись с кровожадной игривостью, фотограф, весьма довольный собой, стал вертеться возле своего черного ящика. На Оскара снова надели наручники.

На столе следователя Тэкстэкс, который сидел, задумчиво откинувшись на спинку кресла, сложив руки под белоснежными своими гусиными перьями, стояла пивная кружка и в ней несколько тоненьких буковых веточек с крохотными, едва распустившимися листиками, глашатаями весны.

— Почему вы убили господина Молитора? — Следователь не изменил позы, даже рук не отнял от подбородка, только глаза его стали колючими.

— Я его не убивал, поверьте.

— Но вы, тэк-с, сделали все, чтобы навлечь на себя подозрения.

— Я так сразу и подумал.

— Тэк-с? А почему же вы так сразу и подумали, если вы не виноваты?

Тут Оскар растопырил все десять пальцев, будто нечаянно измарался в какой-то гадости.

Секретарь, чем-то удивительно похожий на письмоводителя Видершейна, многозначительно и сугубо для себя поднял брови.

— В Вюрцбурге девяносто тысяч жителей. Почему вы решили, что подозрение падет именно на вас? — Следователь наклонился вперед и поймал бегающий взгляд Оскара.

— Такое у меня было чувство. Я тогда же сказал приятелям: так вот и влипнешь, здорово живешь, в историю… Сколько невинных попадает в тюрьму. Моего приятеля ведь тоже было посадили.

Господин Тэкстэкс побарабанил по папке с показаниями служанки. Она ушла от господина Молитора в половине восьмого, и, когда вернулась, он уже лежал мертвый перед открытым несгораемым шкафом.

Рядом с первой папкой была вторая, синяя, с показаниями господина, который уже двадцать лет с девяти утра до девяти вечера просиживал у окна и дважды в минуту плевал на улицу. Он видел, как между половиной восьмого и без четверти восемь из дома господина Молитора выскочил человек с пуделем и побежал по уличке в сторону набережной.

Пуделей в Вюрцбурге было всего только три. Один принадлежал старой деве, а другой разбитому параличом господину, которого ежедневно вывозили на прогулку в кресле.

— Тэк-с, господин Беномен. Может быть, вы скажете, где вы были между половиной восьмого и без четверти восемь.

— Я могу доказать свое алиби. У меня бесспорное алиби. — Оскар сказал те же слова, что швейцарец и почти тем же тоном: — А ведь это главное.

— Тэк-с, тэк-с! А я вам говорю, что для вас сейчас главное — говорить правду. Повредить это вам уже никак не может. Потому что главное нам известно, — сказал господин Тэкстэкс, все еще очень спокойно, хотя внутри у него клокотало в той мере, в какой могло клокотать. Гусиные перья слегка вздрагивали.

— Господи! Неужели вы думаете, что я его убил? Неужели вы действительно так думаете?

— Где вы были между половиной восьмого и без четверти восемь?

— Мое алиби…

— Где вы были?

Этот тон раздражал Оскара. Он выпятил губы.

— Я только в половине восьмого, ровно в половине восьмого, вышел из дому. Я могу это доказать. Полицейский надзиратель подтвердит. Он со мной поздоровался и сразу же стал сверять свои часы с башенными. Если не верите, спросите у него.

— И затем вы пошли к господину Молитору.

— Нет! — вне себя закричал Оскар. И вдруг, глядя в пространство, заговорил скороговоркой, монотонным, неестественно высоким голосом, как тогда в крепостном рву, когда предложил квартету выступать за деньги. — Я не спеша пошел через мост, куда мне спешить, какие у меня такие дела! Заглянул к своему приятелю Видершейну. Мы с ним столкнулись у дверей его квартиры. Еще не было без четверти восемь. Собственно, без девятнадцати минут. Я даже обратил на это его внимание.

— Тэк-с, тэк-с… А куда ходил господин Видершейн?

— Почем я знаю… Насчет времени я потому обратил внимание, что мы с ним собирались к портному Фирнекезу. А не по чему-нибудь еще!

Господин Тэкстэкс выкатился в соседнюю комнату и послал тех самых агентов, что арестовывали Оскара, за письмоводителем.

— Тэк-с, значит, правду, тэк-с, правду вы не желаете говорить. Что ж, господин Беномен, время терпит. Я могу каждый день, могу месяцами с вами так вот беседовать.

Мысль о тяжелых часах, проведенных в тюремной камере, и перспектива провести там еще много подобных ночей, собственное бессилие и тон следователя — все это вместе взятое привело Оскара в ярость:

— Вы только и знаете, — заорал он, — что невинным людям душу выматывать. Вы только это и умеете. А я еще раз говорю вам, что если этого кровопийцу — да, да, гнусного кровопийцу, — если его прикончили между половиной восьмого и без четверти восемь, то я докажу свое алиби, и ни черта вы со мной не сделаете. Подумаешь, какие нашлись!

Для вящего эффекта господин Тэкстэкс выдержал точно отмеренную паузу. И когда снова заговорил, тон его, переходя из одной тончайшей модуляции в другую, становился все более дружеским и человечным. Он ослаблял веревку, накинутую на шею Оскара, на манер пастушонка, который отпускает понемногу привязь, чтобы козе думалось, что она на воле.

— Господин Молитор поступил с вами очень жестоко. Но отсюда не следует, что ему за это надо проломить череп.

— Я его не убивал.

— Все в городе были возмущены, как он жестоко с вами обошелся. И никто не перестал вас уважать. Я прекрасно понимаю, как все это было для вас тяжело.

Оскар пожал плечами. Гнев его понемногу стихал.

— Ничего не попишешь, судьба, господин Беномен. Но многие начинают снова, и им удается подняться. Конечно, в нынешние времена это нелегко, да еще если жена и дети. Сколько людей сейчас бьется как рыба об лед ради куска хлеба.

— Еще бы! В одном Вюрцбурге несколько сот покойников.

— То есть как покойников?

— Ну, мы называем покойниками банкротов.

— А ребята у вас уже взрослые?

— Младшему восемь. Вот бандит! Но ничего. Ведь и мы в свое время были такими. — Оскар улыбнулся, и господин Тэкстэкс кивнул.

И тут он, казалось, совсем выпустил веревку из рук.

— Да, так оно и бывает. Если бы господин Молитор отсрочил вам тогда векселя, все бы более или менее наладилось! Да, не повезло! — Он уронил руку на стол и скорбно покачал головой. — Не следовало ему так поступать, — добавил он, словно разговаривая с добрым знакомым, с которым повстречался погожим весенним утром на улице.

Оскар совсем забыл о том, что на нем наручники. Он невольно напряг мускулы, и лицо его прояснилось.

— Я еще встану на ноги. Правда, нужно время. Главное, чтобы вы меня отпустили. Вы ведь отпустите меня сегодня. Я же без девятнадцати восемь был у приятеля. Когда же я успел это сделать. Расстояние-то не шуточное! Сами понимаете.

Глаза господина Тэкстэкса, глядевшего снизу вверх, снова стали колючими. Он взял в руки плетку и, будто о чем-то задумавшись, начал пристально разглядывать то место набалдашника, где сквозь вытертую кожу проглядывал свинец.

— Н-да. Такие дела, конечно, требуют времени. Тут особенно торопиться нельзя.

Веревка внезапно натянулась. Оскар ступил слишком далеко, потянувшись, как коза, за особенно сочным, но недосягаемым листком.