Леоне Росс – Один день ясного неба (страница 8)
Она работала на Пони Брейди и, когда они присели за столик в уголке танцзала, где раз в два дня выступали музыканты, чьи лица были покрыты черной пудрой, а гитары жалобно рыдали, словно женщины-плакальщицы, кое-что рассказала. Она к этому моменту уже изрядно напилась и шептала Романзе на ухо, да так тихо, что ему приходилось наклонять голову к ее губам. «Шшшшш», – напевал он, когда она уснула, вытянув руки на столе. Ей даже слегка полегчало после того, как она ему исповедалась; людям всегда становилось легче на душе после таких признаний.
Он не сомневался, что все рассказанное было правдой, ибо с рождения умел отличать правду от лжи.
И яркой краской написал то, о чем она ему поведала, на ярких оранжевых лентах, которые развесил на зданиях городского суда и муниципалитета, и на улицах, и на стенах домов, и на стволах деревьев, и везде – пока не утомился.
ПОНИ НАСИЛУЕТ ДЕТЕЙ
Сонтейн добралась до него, тяжело дыша и качая головой. Она умостилась на крепком суку напротив, прилегла, словно подражая ему, и затараторила. Это он научил ее так делать: взобравшись на дерево, сначала выбираешь место поудобнее, а потом уж занимаешься чем-то другим.
– Заза, а ты слыхал о…
– Сонтейн, чуть помедленнее.
– О…
Она слегка качнулась на суку и, сосредоточиваясь, прикрыла один глаз. Ямочки на щеках, лоснящаяся кожа, пружинки волос, девятнадцать лет – и никакого дара. Это шокировало людей. Но, по его мнению, именно отсутствие врожденного дара делало ее особенной.
Поймав равновесие, Сонтейн глубоко вздохнула. Рядом с ее лодыжкой висело небольшое облачко.
– У тебя усталый вид, – сказала она.
– Да.
– Ты слыхал, что стряслось в Лукии?
– Откуда? Ты же меня разбудила.
– Знаешь Кристофера Брейди?
– Не-а. – Он врал, как и все, но ему это не нравилось.
– Да знаешь!
– Разве?
Она почесала свое лоснящееся плечо.
– Крупный политик. Папа несколько лет назад принимал его дома.
– Пони Брейди. Угу.
– Он изнасиловал девятилетнюю девчонку. Заза. Меня сейчас вырвет.
– Да.
– Папа сказал, его арестуют. Какой-то местный граффити-художник исписал надписями весь город.
– Какой еще граффити-художник?
– Ну, который пишет скандальные надписи. Это же он разоблачил ворюг в пекарне Плюи, которые торговали пирожками с кошатиной. Он доставляет папе немало радости. Этот парень всюду лезет.
– А с чего они решили, что он не клевещет?
– Да все, о чем он говорит, оказывается правдой. Папа сказал, что он дал распоряжение начальнику полиции задержать Брейди. Нашли двух свидетелей, которые готовы дать показания, и мать девочки тоже вроде набралась храбрости и заговорит, и очень может быть, он насиловал и других детей, прости нас, грешных! Папа ругается, говорит, у него сейчас нет времени, но я ему посоветовала не оставлять это дело.
– Надеюсь, Сонте, он не оставит! – кивнул Романза.
Он не особенно доверял ни отцу, ни полиции, но лишь надеялся, что кто-нибудь тихо зажмет Пони в углу и набьет ему морду, даст передохнуть, а потом снова наваляет.
– В общем, – продолжала Сонтейн, – я тайком выбралась из дома, чтобы провести час с братиком, пока не начался тарарам.
Он ущипнул ее за нос.
– Ну и хорошо.
– Сегодня еще затемно старая дама с мамой пришли меня будить, чтобы намазать маслом.
Он поморщился. Она зачем-то врала, отчего его больное горло заболело еще больше. Большинство людей врали: от стыда, от страха, ради выгоды. Он не держал зла на лжецов, но Сонтейн, как правило, старалась не уязвлять его ложью. Возможно, сейчас она лгала, чтобы успокоить себя – приуменьшить что-то. Но это была одна из худших разновидностей лжи. Он вгляделся в парившее около нее облачко. Его испугал этот странный разговор.
Она насупилась.
– Ты не придешь завтра ко мне на свадьбу, да?
Он закашлялся так сильно, что им обоим пришлось вцепиться в сотрясшиеся ветви. На мгновение ему захотелось стать кем-то другим.
– Да нет, я и не собирался.
Сонтейн потянула себя за мочку уха. Интересно, подумал он, мама замечала, что сестра делала так, когда смущалась или печалилась? Вряд ли.
– Наверное, папа не позволил бы тебе присутствовать, – вздохнула она. – Даже на ступенях храма не постоишь, Заза?
Ему не хотелось, чтобы она обижалась на отца накануне свадьбы. Папа хоть и был глупец и религиозный фанатик, но все же любил Сонтейн. Некоторые учатся житейским премудростям через любовь.
– Как настроение? – спросил он. – Свадебное платье готово? Ты сама-то готова?
– Да.
Романза зажмурил один глаз, словно получил резкий удар в челюсть.
– О, Сонте, что такое! – И он обхватил ее за талию. – Ты думаешь, я не учую такую явную ложь? Что с тобой стряслось?
Уголки ее рта опустились.
– Ничего.
– О-о-о-о-о. Вот оно что! Вы с Данду ссоритесь? – Ему нравился Данду. И он знал, что значило, когда Сонте оттягивала свою мочку.
Она молчала, потупив взгляд.
– Да я пошутил. У тебя с ним и правда разлад?
– Не-е-е-ет.
От такого нагромождения лжи у него закружилась голова. В их отношениях явно возникла проблема, но, возможно, Данду об этом даже не догадывался. Романза кашлянул.
– Если тебя что-то беспокоит, тебе надо ему рассказать.
– Знаю.
– Тайны могут разрушить любовь, Сонтейн.
Она бросила на него злобный взгляд.
– Да знаю я, знаю! Перестань смотреть на меня так, будто ты все на свете знаешь!
– Я знаю все!
– Заткнись!
– Это как же понимать: ты залезла на мое дерево, чтобы приказать мне заткнуться? Тогда я возьму и скину тебя отсюда!
– Твое дерево? Ты же сам говорил, что у деревьев нет хозяев!
– Когда я такое говорил?
– Да все время! Так что ничего у тебя нет, свихнувшийся ты голодранец!
Он скривил губы.