Леон Юрис – Милая, 18 (страница 47)

У Алекса был нюх на плохие вести. Не успел Ирвин Розенблюм переступить порог его кабине­та, как он понял, что случилось что-то нелад­ное. Ирвин подошел к нему, хрустя сплетенными пальцами.

— Перестань.

— У меня отняли пропуск на арийскую сторону.

— Де Монти заявил протест?

— Он уехал на Восточный фронт четыре дня на­зад и еще ничего не знает.

— Честно говоря, хорошо, что вы остаетесь с нами в гетто.

— А как же связи на арийской стороне...

— С ними вам становилось все труднее, де Монти не хотел помогать. За вами постоянно следили. Ирвин, я все продумал, ваше место здесь, на Милой, 18, тут для вас есть много работы.

— Например?

—Директор сектора культуры ”Общества попе­чителей сирот и взаимопомощи”. Организация дискуссий, концертов, театральных представле­ний. Шахматные турниры. Людям необходимо отвлечься от окружающего кошмара. Ну, что ска­жете?

— Что вы хороший друг.

— Еще Клуб добрых друзей. Мне не справиться со всем материалом, поступающим для дневника. Я уже давно задумал соорудить потайную комнату в подвале. Если вы приложите руку, мы сделаем настоящий архив.

Ирвин пожал плечами. Он воспринял эти слова лишь как любезность.

— Подумайте хорошенько, Ирвин, и дайте мне ответ.

Этим же вечером к Ирвину пришла Сусанна Гел­лер. С тех пор, как существовало гетто, у них не хватало времени друг для друга. Сусанна, что называется, всю себя отдавала приюту, а Ирвин допоздна оставался на арийской стороне. Раз в неделю они встречались на собрании Клуба добрых друзей и обычно бывали такими усталыми, что тут уж не до свиданий. Их неофициальная помолвка, казалось, так ничем и не кончится.

— Сусанна! — обрадовалась мама-Розенблюм.

— Здравствуйте, мама-Розенблюм.

— Ты уже слышала?

— Да.

— Так подбодри же его!

Ирвин сидел на краю кровати, печально уста­вившись на большой палец левой ноги, вылезав­ший из дырявой туфли. Она села рядом, и кро­вать жалобно заскрипела.

— Уж не пришла ли ты меня оплакивать?

— Перестань. Алекс предложил тебе ответст­венную работу, так что нечего вешать нос. Дер­жись молодцом.

— Хорошо бы, чтоб ты не приставала ко мне с утешениями.

— Так ты соглашаешься на эту работу?

— А что, у меня есть выбор?

— Да перестань ты ныть. Алекс загорелся мыс­лью о потайной комнате в подвале. Ты же зна­ешь, насколько важна работа над дневником.

— Ну, хорошо, хорошо, я уже лопаюсь от радос­ти.

— Между нами, Ирвин, я очень рада, что ты больше не на арийской стороне. Я боялась за тебя, несмотря на все твои легальные-разлегальные документы.

— О! Это уже кое-что. А я и не знал, что у тебя есть время беспокоиться обо мне.

— Ой, ты не в духе. Ну, конечно же, я о тебе беспокоюсь!

— Тогда извини.

— Ирвин, — сказала она, беря его за руку, — ты знаешь, о чем я думала всю дорогу? Молодеть мы не молодеем, и красивее я, видит Бог, то­же не становлюсь. При том, что сейчас творит­ся, может, стоит подумать о женитьбе. Кроме того, что для нас это радость и утешение, есть еще и практические соображения. Например, ког­да ты начнешь работать на Милой, 18, ты будешь много занят, ходить сюда будет некогда. Зачем же держать эту квартиру? А если мы поженимся, Алекс даст нам комнату на втором этаже, ты смо­жешь взять туда маму, и вообще...

— Какой мужчина может устоять перед таким предложением! — потянулся Ирвин к ней и поце­ловал ее в щеку.

Из дневника 

Вчера Ирвин и Сусанна обвенчались у раввина Соломона. Очень вовремя. 

Александр Брандель

Глава двадцать шестая

Крис вернулся с Восточного фронта в Варшаву

Рози нет, его бюро и квартиру как следует обыскали, напичкали скрытыми микрофонами, и линия со Швейцарией не работает. Набрал номер телефона Рози в гетто — телефон отключен. По­мчался в ”Бристоль”, в пресс-центр — там какой-то чиновник его к фон Эппу не пустил.

— К сожалению, господин де Монти, герр фон Эпп уехал на совещание в Берлин.

— Когда он вернется?

— К сожалению, не могу вам сказать.

— Где я могу найти его в Берлине?

— И этого я, к сожалению, не знаю.

Другой чиновник, к сожалению, не знал, что у Ирвина Розенблюма отобрали пропуск, а третий, к сожалению, понятия не имел о перерезанной линии.

— К сожалению, господин де Монти, до следую­щего распоряжения вам придется посылать сюда на цензуру все ваши корреспонденции.

Крис устал, голова гудела после долгой поездки — не так легко добираться сюда с фронта. Он сдержал раздражение, понимая, что до поры до времени делать нечего. Горячая ванна, изрядная порция виски — вот что нужно человеку после возвращения из такой поездки.

Сидя в ванной и потягивая виски, он решил ничего не предпринимать, пока хорошенько не проспится.

В ресторане Брюля Крис забрался в дальний угол, чтобы не пришлось ни с кем вести разго­воры, и взялся за твердый, как подошва, шни­цель. Зал гудел от гортанной речи, от возбуж­денных голосов и откровенных высказываний о Восточном фронте.

— Сегодня у вас нет аппетита, господин де Монти? — забеспокоился официант, когда Крис отодвинул почти полную тарелку. — С каждым днем становится все труднее приготовить приличное меню. Они... все забирают.

Крис рассчитался и вышел на улицу. Варшава теперь — злачное место. Город кишит немецкой солдатней — она гуляет перед отправкой на Вос­точный фронт! Хотя поляки не скрывают своей ненависти к оккупантам, нет недостатка в жен­щинах, которым патриотизм не мешает доставлять удовольствие немецким парням. Публичные дома растут как на дрожжах. В кабаках текут рекой пиво, водка, вино. Даже девицы с панели зара­батывают как никогда.

Большинство варшавских музыкантов — евреи. И теперь немецкие солдаты со своими девками про­бираются в гетто потанцевать и поразвлечься в одном из пятидесяти ночных клубов, большинство которых принадлежит Могучей семерке: музыка на арийской стороне режет слух.

Крис бродил по улицам, подавленный увиденным на фронте и неожиданным оборотом дела в Варша­ве. Из кабаков неслось пение пьяных. Чтобы из­бавиться от назойливости проституток, он пере­сек площадь Пилсудского и остановился, разду­мывая, куда бы податься. Сесть в машину и по­ехать домой? Нет. Эта чертова квартира наго­няет на него тоску. Крис увидел, что идет по Саксонскому парку, который казался ему все прекрасней, поскольку с каждым шагом городской шум становился все тише. Темнело. Из кустов доносился шепот бездомных влюбленных, иногда на дорожку выходила смущенная парочка, избегая его взгляда.

Крис пошел к озеру с лебедями. Как часто он сидел здесь на скамейке, поджидая, когда пока­жется Дебора, и какая это была чудесная мину­та! Каждый раз сердце замирало, как при первом свидании.

А теперь-то чего ты здесь сидишь, болван не­счастный! Дебора не покажется, свидание не со­стоится...

Криса тянуло, как магнитом, к стене гетто. Он вышел из парка и пошел по Хлодной, разде­лявшей гетто на большое и малое. Ночные огни высвечивали острые осколки стекла, вцементированные по верху стены, они сверкали, как кры­синые глаза. Темно. Тихо. Не верится, что по другую сторону живет шестьсот тысяч человек. Кроме собственных шагов ничего не слышно, кро­ме собственной тени никого не видно. Тень рас­тет по мере того, как он удаляется от очеред­ного редкого фонаря.

Он остановился под мостом, огороженным с двух сторон колючей проволокой. Днем он здесь уже бывал: смотрел, как евреи переходят через ”польский коридор” из одной части гетто в другую, надеялся увидеть Дебору, хотя никакой на­дежды не было.

Он простоял с полчаса. ”Вот где ад”, — пронес­лось у него в голове, и он быстро пошел прочь.

Впереди, у стены, он краешком глаза различил какое-то движение. Оттуда отделились двое и преградили ему дорогу. Крис остановился и бро­сил взгляд через плечо. Сзади стояли еще двое. Лиц не разобрать, но, судя по облику, по кожа­ным кепкам и фигурам, хулиганы.

— Ждал кого-нибудь под мостом, еврейчик?

Теперь хулиганы все время охотились на евре­ев: выгодная статья дохода. Что же делать? По­казать документы и уйти?

— Ну-ка, еврейчик, гони двести злотых или отправишься в гестапо.

— Убирайтесь к чертям собачьим, — вскипел Крис и пошел прямо на двоих, стоявших впереди. Сзади один схватил его за руку и развернул на сто восемьдесят градусов. Свободной рукой Крис дал ему в зубы, и он упал.

”Ну что у меня за проклятый характер!”