Леон Юрис – Милая, 18 (страница 27)

— Со времен Первого Храма нас убивали пото­му, что нужен был козел отпущения, потому, что это было выгодно политикам, стоявшим у власти, потому, что это давало выход страстям, ублажа­ло невежество. Крестовые походы, инквизиция, резня в Вормсе[35], погромы Хмельницкого. Но в прошлом мы никогда не сталкивались с хладно­кровно разработанным планом уничтожения.

— И каким образом ученый историк знает, что сейчас мы именно с таким планом столкнулись?

— Читал Адольфа Гитлера.

— Ага. Ну, а скажите мне, Александр, что, по-вашему, выгадают немцы от уничтожения евре­ев? Получат территории? Завладеют воображаемы­ми богатствами? Какой смысл убрать лучших вра­чей, музыкантов, ремесленников, ученых, писа­телей? Чего они этим добьются?

— Вопрос не в том, чего они добьются, а в том, на чем остановятся. Начинали немцы, как сотни других, но я не уверен, способны ли они сами себя остановить. Ни один другой народ в истории не был так психологически склонен раз­рушать во имя разрушения.

— Из ваших слов следует, что нацисты есть воплощение зла. Прекрасно. Но вы как историк должны знать, что зло само себя разрушает.

— Верно, но по дороге оно может разрушить и нас. Где это в Талмуде и в Торе сказано, что мы не должны защищаться?

— А мы и защищаемся: сохраняем веру, которая помогала нам выжить во все века. Мы защищаем­ся, оставаясь хорошими евреями. Так мы пережи­вем и это время, и все другие времена. И придет Мессия, как обещано.

— И как же, по-вашему, мы его узнаем?

— Важно, чтобы не мы его узнали, а он нас.

Спор зашел в тупик. Старик не хотел сдаваться.

— И вы можете носить это с гордостью? — Алекс снял нарукавную повязку и помахал ею перед раб­би Соломоном.

— Она была достаточно хороша для царя Давида.

— Но он не носил ее как знак унижения!

— Алекс, почему все сионисты обязательно кри­чат? Врата Небесного царства закрыты для тех, кто берется за смертельное оружие. Так будет и с вами, если вы соберете кучку бунтарей. Учитесь принимать страдания покорно, с верой в ду­ше. Только в этом наше спасение.

Глава шестая

Государственные пенсии для евреев отменяют­ся.

Евреям запрещается покупать продукты в мага­зинах и лавкам, принадлежащих неевреям.

Евреям, покидающим Варшаву, требуется разре­шение на поездку. Ездить они имеют право толь­ко в вагонах с надписью ”Для евреев”.

Стоять в очереди за получением продовольст­венных талонов евреи могут только в специально отведенных для них пунктах.

Призыв Александра Бранделя к единению прова­лился. Среди евреев был полный разброд. Боль­шинство вообще не было связано ни с какими ор­ганизациями и заботилось только о своих семьях. Тех немногих, которые имели влияние и могли бы сплотить людей, отправили в Павяк и расстре­ляли.

Мэр Старжинский, организовавший героическую оборону Варшавы, один из немногих высокопо­ставленных поляков ценивший вклад евреев в обо­рону города, исчез. Как и многих других, его увели среди ночи без всяких объяснений, и боль­ше он не вернулся.

Алекс видел, как рвутся связи между его приятелями-интеллигентами. Те, из кого прежде иде­ализм бил ключом, теперь явно не умели вопло­тить слова в жизнь.

Он попытался привлечь на свою сторону ком­муниста Роделя, руководившего большой органи­зацией. Лысый, с неизменной сигаретой во рту, Родель большую часть времени тратил на объяснения, почему следует считать, что Советский Союз воистину спас восточную часть Польши, на­пав на нее с тыла, тогда как польская армия сражалась просто за свою жизнь. Родель всегда казался Алексу забавным. У него был большой набор словесных трюков и политических уловок. Весной этого года Родель был ярым антинацис­том, летом, после заключения советско-герман­ского договора, решил, что немцы не так уж плохи, а весь мир продали западные державы. Теперь он был снова против немцев, но, главным образом, старался оправдать поведение русских. Сионизм он не признавал по той простой причи­не, что, кроме коммунизма, не признавал ниче­го. И тем не менее, Алекс в нем нуждался. От­вергать коммунистов еще хуже, чем быть отвер­гнутыми ими. Коммунисты, включая неевреев, гор­дились тем, что после евреев они самая спло­ченная прослойка. Но Родель был совсем замо­тан. Коммунистов немцы преследовали, может, еще безжалостней, чем евреев. Относительно коммунистов у гестапо был всего один приказ: ”Вылавливать и расстреливать”.

С руководителем ревизионистов Шимшоном Бен-Горином Алексу даже поговорить не удалось. Те всегда держались особняком и не хотели участ­вовать ни в каком общем деле. Алекс полагал, что они готовятся к уличным боям.

У евреев из деловых кругов забот было выше головы. На полках пусто, цены растут, новые приказы не перестают создавать новые труднос­ти. И вообще, призыв Алекса объединиться они восприняли как просьбу о пожертвованиях. По их понятиям, все, что выходило за рамки деловых отношений, относилось к разряду ”пожертвова­ний”, а пожертвования делаются после получения доходов, но о доходах в эти дни и говорить-то смешно.

Самая большая группа еврейского населения — религиозная — и пальцем не захотела шевельнуть. По совету рабби Соломона, они решили пользо­ваться традиционным оружием — молиться и терпеть.

Члены Еврейского Совета избегали Алекса, как зачумленного. Драматург Зильберберг, из кото­рого одна пощечина в кабинете Рудольфа Шрекера выбила весь боевой задор, наполнявший когда-то его пьесы, объявил Бранделя виновником всех несчастий. Остальные боялись за свое положе­ние. Рассчитывать можно было только на пианис­та Эммануила Гольдмана.

Среди неевреев и вовсе не на кого было опе­реться. Нееврейская интеллигенция была запуга­на не меньше еврейской. Пример Пауля Бронского был тому лучшим подтверждением. С тех пор, как Бронский вернулся в Варшаву, ему не позвонил ни один из его студентов, ни один из его кол­лег.

Большинство населения не хотело вмешиваться в войну немцев против евреев, а меньшинство не скрывало своей вражды к евреям.

Церковь — великий рупор власти и совести — безмолвствовала. Как умный стратег, Александр быстро понял, что единение невозможно, и пере­шел к решению следующей задачи. Поразмыслив, он собрал трех самых надежных и сильных людей, которых не надо было убеждать — они понимали обстановку, хотели держаться вместе и сопро­тивляться убийственным приказам.

В эту группу, кроме Алекса, входил Шимон Эден — несгибаемый руководитель Объединенной федерации рабочих сионистов. Ему одному уда­лось сформировать и повести за собой с деся­ток различных фракций — от умеренных до крайне левых. В Объединенную федерацию входило более шестидесяти процентов всех сионистских орга­низаций. В Шимоне сочетались лучшие качества Александра и Андрея при отсутствии главных не­достатков. В прошлом армейский офицер, как и Андрей, он и похож был на него: такой же высо­кий и сильный, с такими же приступами ярости. А спокойной рассудительностью он походил на Алекса. Андрей уважал Шимона больше всех в Варшаве, не считая Алекса.

Вторым был Эммануил Гольдман, состаривший­ся, но все еще блистательный музыкант, которо­го назначили председателем Еврейского Совета.

Гольдман был единственным, в ком ошибся док­тор Франц Кениг. Справедливо полагая, что у знаменитого музыканта есть имя среди евреев, Кениг недооценил его преданность идеалам гуманизма. Гольдман смотрел на вещи трезво и по­нимал, что в Совете ему долго не продержаться: немцам нужны люди малодушные, чтобы проводить в жизнь их приказы. И он твердо решил найти для общины какой-нибудь выход прежде, чем его сместят.

Третьим был Давид Земба, директор Американ­ского фонда — организации, поддерживаемой аме­риканскими евреями. Низенький, с короткой бо­родкой и приятными манерами, польский еврей Земба был совершенно бесстрашен и чрезвычай­но умен. В оккупированной Польше американские доллары, проходившие через его руки, станови­лись основой любого начинания.

Вчетвером они выработали план действий.

На первом этапе Эммануил Гольдман, как пред­седатель Еврейского Совета, добился встречи с доктором Францем Кенигом.

— Герр доктор, мы столкнулись вот с какой проблемой. У нас, у евреев, принято решать все дела между собой. Все общественные функции прежде возлагались на Комитет общины, который теперь распущен, и у нас нет легального органа для решения материальных вопросов.

— Насколько я понимаю, вы просите разрешения создать отдел социального обеспечения при Ев­рейском Совете?

— Не совсем так. В нашем Совете нет ни опыт­ных людей, ни фондов, и к тому же мы очень за­няты переписью.

— Уверен, что вы пришли сюда уже с готовым предложением.

— Да, и оно состоит в следующем. Есть много известных благотворителей. Они могут собрать деньги, найти людей заведовать приютами для сирот и домами для престарелых.

— Вы предлагаете создать самостоятельный административный отдел?

— Да.

— А не отделение при Еврейском Совете?

— Совершенно верно.

— Почему?

— Евреи всегда единодушны в вопросах взаимо­помощи, каких бы взглядов они ни придержива­лись. Но если эту функцию передать органу, соз­данному правительством, начнутся распри между различными группировками, очень трудно будет наладить финансирование, поскольку правитель­ству люди заведомо не доверяют. Получится не­разбериха, двойная работа, административные дрязги. Всего этого можно избежать, создав са­мостоятельный административный отдел.