Леон Юрис – Милая, 18 (страница 24)

Евреям запрещается селиться в предместье Жолибож. Евреи, проживающие там в настоящее вре­мя, обязаны выехать оттуда в течение недели.

Разъясняется: Все дальнейшие приказы относи­тельно евреев распространяются в равной мере и на лиц, у которых один из родителей или дедов был евреем. Евреи, ранее перешедшие в другую веру, считаются евреями.

Евреям запрещается посещать парки и музеи.

Евреям запрещается посещать рестораны в не­еврейских районах.

Евреям запрещается пользоваться общественным транспортом.

Еврейские дети должны быть исключены из го­сударственных школ немедленно.

Исповедание еврейской религии запрещается. Все синагоги закрываются. Еврейское религиоз­ное воспитание запрещается.

Нижеперечисленные профессии и должности раз­решены евреям только среди еврейского населе­ния: медицина, право, журналистика, музыка, все государственные и муниципальные посты.

Евреям запрещается ходить в театры и в кино­театры в нееврейских районах, а также госпита­лизироваться в нееврейских больницах.

*  *  *

Когда началась перепись, каждую кенкарту про­штамповали большой буквой ”Йот”, что означало ”Jude” — ”Еврей”. Вскоре вышел приказ о сокра­щении продовольственной нормы для евреев, и на­чалась погоня за нелегально полученными и фаль­шивыми арийскими кенкартами. Из Жолибожа и дру­гих районов, предназначенных для проживания там немецких должностных лиц, евреев выгоняли без всякой компенсации.

Что ни день — то новый приказ.

Тем временем Рудольф Шрекер вернулся к более привычным для себя занятиям. У него был нема­лый опыт уличных потасовок времен Баварского путча[30]; теперь он организовал банды польских хулиганов, поставил их на довольствие и дал приказ терроризировать еврейское население. Не­сколько недель после вступления немцев в Вар­шаву никто не мешал им бить стекла, грабить магазины и избивать бородатых стариков.

В еврейских кварталах разъезжали машины с громкоговорителями, из которых неслись послед­ние приказы и тексты с четвертой страницы ”Газеты генерал-губернаторства”, а распоряжения комиссара Варшавы и Еврейского Совета были расклеены по всем улицам.

Специальное подразделение войск СС устраива­ло облавы на евреев и неевреев, подозревавших­ся в том, что они способны оказать хоть малей­шее сопротивление. Список был составлен доктором Кенигом и другими этническими немцами. За­держанных отправляли в Павяк[31] и там расстре­ливали.

По радио без умолку вдалбливали польскому населению: ”Германия пришла спасти Польшу от евреев, наживающихся на войне”.

Изменились и плакаты на афишных тумбах. На смену красавицам из фильмов пришли бородатые евреи: то они насиловали монахинь, то вливали кровь христианских младенцев в мацу, то просто сидели на грудах денег, то вонзали нож в спины добрых поляков.

По большей части немецкая пропаганда пользо­валась успехом. Польский народ не мог восстать ни против своей аристократии, которая сбежала, ни против русских, которые его предали, ни про­тив немцев, которые его разгромили, и поэтому охотно соглашался, что в его последнем несчас­тье виноват все тот же вечный козел отпущения —  еврей.

Глава третья

Все еврейские трудовые союзы, профессиональ­ные общества и сионистские организации с сего­дняшнего дня объявляются вне закона.

Из дневника 

Сегодня состоялось экстренное заседание ис­полнительного комитета бетарцев по вопросу о переходе на нелегальное положение. Мне нужно найти какую-то лазейку, чтобы, не нарушая не­мецких приказов, сохранить нашу организацию. Возможно, под другой вывеской ей удастся про­должать свою деятельность.

Анна Гриншпан добилась самого большого успе­ха. Сообщила, что Краковский филиал объединен. Смелая девушка. В ответ на приказы, ограничи­вающие передвижение евреев, она раздобыла фаль­шивые проездные документы (на имя несуществу­ющей Тани Тартинской). Она так не похожа на еврейку, что спокойно разъезжает повсюду. Она связалась с Томми Томпсоном из Американского посольства, которое теперь в Кракове, и он со­гласился получать американские доллары от на­ших людей за границей (главным образом, из на­ших американских филиалов) и передавать их ей. Томпсон настоящий друг. Анна собирается объез­дить все наши крупные отделения и установить разработанную нами систему подпольной связи.

Сусанна Геллер попала в чрезвычайно трудное положение. Во время вторжения немцев были уби­ты, по ее подсчетам, тридцать тысяч солдат-ев­реев. (Эта цифра представляется довольно точ­ной. По нашим подсчетам, двести тысяч польских солдат убито, много тысяч бежало за границу и еще больше очутилось в лагерях военнопленных.) Кроме того, сотни детей остались без семей во время осады Варшавы. Мы должны взять на себя заботу о них. Сусанна поместила в бетарский приют еще двести детей, что вдвое превышает наши нынешние возможности. Нет нужды говорить о том, как увеличатся расходы. И дополнитель­ный персонал требуется. А это значит, что при­дется снять наших лучших людей с их работы и направить в приют. Один Бог знает, как нам это удастся. Учитывая, что для евреев продовольст­венные нормы сокращены, нам нужно получить от Еврейского Совета пятьдесят дополнительных та­лонов для детей.

Толек Альтерман после своей обычной речи о сионизме пообещал Сусанне обработать новые участки земли на ферме, чтобы восполнить со­кращение продовольственных норм. Нужно наце­лить его на увеличение урожая — цены на про­дукты могут резко подскочить. Но и для этого нужны люди.

Ирвин Розенблюм все еще работает в ”Швейцар­ских Новостях” на том основании, что это аген­тство нейтральной страны, а немецкий приказ запрещает евреям работать в нееврейских газе­тах Польши. (Мы полагаем, что с минуты на ми­нуту закроют еврейскую прессу, хотя Эммануил Гольдман, председатель Еврейского Совета, убеж­дает немцев этого не делать, мотивируя тем, что она служит средством массового распростра­нения немецких приказов. Долго ли ему удастся пользоваться этой зацепкой?) Ирвин считает, что ни он, ни Кристофер де Монти, ни само аген­тство долго не продержатся. Для нас это будет большим уроном, поскольку Ирвин очень близок к источникам информации и не раз уже сообщал нам ее за сутки до опубликования, чтобы мы успели собраться с силами. Скажу еще и о том, что ме­ня крайне огорчило: Андрей на заседание не при­шел. Я всем врал, что он поехал в Белосток. Некоторые члены нашей организации поговаривают о том, что он задумал какой-то план, который нанесет нашему делу тяжелый удар. Я должен его остановить. Пока кончаю и отправляюсь его искать.

Александр Брандель

Габриэла Рок услышала звонок и пошла откры­вать. В дверях стоял Александр Брандель.

— Входите, Алекс, — сказала она, закрывая за ним дверь и принимая от него пальто и шляпу.

— Он здесь?

Габриэла показала на балкон.

— Прежде чем я пойду к нему, скажите...

— Не знаю, Алекс, — покачала она головой, — бывают дни, когда он мечется, как зверь в клет­ке, а бывают дни, вот, как сегодня, когда си­дит, насупленный, как сыч, и пьет, не произ­нося ни слова. Вчера и сегодня он ходил с кем-то встречаться. Зачем — не знаю, не хочет мне довериться.

— Ясно, — сказал Алекс.

— Я еще не видела, чтобы кто-нибудь так тя­жело переживал поражение. При его-то гордости... Похоже, что он хочет пострадать за тридцать миллионов поляков.

Она открыла дверь на балкон. Андрей тупо смотрел на груды развалин. Ей пришлось раз пять его окликнуть, прежде чем он обернулся.

— Андрей, Брандель пришел.

Андрей вошел в комнату. Небритый, глаза мут­ные от запоя и недосыпания. Подошел прямо к бу­фету и налил себе водки.

— Я вам сделаю чай, Алекс, — засуетилась Габ­риэла.

— Нет, — приказал Андрей, — останься. Хочу, чтобы ты выслушала великие рассуждения высоко­умного сиониста. Перлы мудрости хлынут как май­ский дождь. Будь у нас ведро — собрали бы их.

Он выпил и налил себе второй стакан. Габриэ­ла присела на краешек стула, а Брандель подо­шел к Андрею, отнял у него стакан и поставил на стол.

— Ты почему не пришел сегодня на заседание исполнительного комитета?

— А ты разве не слышал? Нет больше бетарцев. Приказ за номером двадцать два комиссара Вар­шавы.

— Заседание было очень важным. Нам нужно вы­работать тактику перехода на нелегальное поло­жение.

— Габи, — подошел к ней Андрей, чмокнув гу­бами и хлопнув в ладоши, — рассказать тебе сло­во в слово, о чем сегодня говорили? Значит, так. Сусанна Геллер кричала больше всех, пото­му что с войной у нее прибавилась масса сирот, а наша добрая Сузи готова их всех принять, всех до единого. А завтра герр Шрекер издаст приказ о том, что сироты объявляются вне закона. Но вы нас еще не знаете! Наш Брандель закон обой­дет, хитрец такой! Он у нас из любого положе­ния выкрутится! ”Отныне, — объявляет он, — мы будем называть сирот послушниками, а бетарский приют — монастырем Святого Александра”. Тут вскакивает Толек Альтерман. ”Товарищи, — гово­рит он, — я в десять раз увеличу урожай на фер­мах, потому что это и есть сионизм в действии”. Потом берет слово Анна, наша дорогая Аннушка. ”Позвольте мне сообщить, что Краковская группа хором поет ”Сплоченность на веки веков”...

— Может, хватит?

— Нет, Алекс, у меня бывают собрания поинте­ресней.

— Как же, слышал, знаю. Очень интересный план ты наметил.