Леока Хабарова – Хранители Седых Холмов (страница 36)

Яромир не стал спорить. Молча взял иглу, отмотал нить, сжал пальцами кончик и метко продел в ушко. Откусил нить зубами. Затянул узелок.

— Экий умелец.

Ледорез не ответил. Распределил полотно, примеряясь, и сделал первый стежок. Смертный саван он шил впервые. Так-то больше прорехи латал: частенько портки и рубахи страдали не меньше доспехов — приходилось чинить.

Синегорка смотрела с интересом, неспешно пожёвывая нехитрый свой ужин.

— В Гильдии наловчился?

— Да.

— Все наймиты так могут?

Яр хотел было кивнуть, но осёкся. Марий шил так, будто руки росли из гузна. Один раз умудрился пришить рукав к штанине.

«Это всё от благородных кровей! — возмущался Полумесяц, когда младший мастер всыпал ему по первое число. — Князьям одёжу чинить не положено!».

С тех пор Яромир всегда приходил другу на выручку. Ну… или Марий ухандохавал рубахи так, что никакая штопка не поможет.

— Хей… — голос Синегорки вырвал из воспоминаний. — Ты что, улыбнулся?

— Показалось, — буркнул Яр и сосредоточился на стежках.

— Давай подсоблю. — Воеводица не менее ловко сладила с ниткой и иголкой и принялась за дело.

Они молча шили, а время медленно утекало вслед за прозрачными водами красавицы реки. Солнце неспешно клонилось к закату. Прощальный поцелуй светила так засмущал Тамук, что она покраснела. Блики побежали по волнам золотистой рябью. Высоко-высоко на безоблачном, светлом ещё небе мигнула робкой вспышкой первая звезда.

Наконец, дело было сделано.

— Пора, — сказала Синегорка.

1. Казы — колбаса из конины в кишке.

Глава 29

Глава посвящается памяти В. Ты навсегда в моём сердце. Самая красивая девочка…

Яомир знал, эта картина врежется в память не просто надолго. Навсегда.

Тростниковый плот, украшенный цветами и горящими свечами, а на нём — облачённая в белый саван юная княжна. Красивая, точно весна. В волосах — ленты. На голове — венок (его собственноручно сплела Синегорка, нарочито изумившись, что наймиту Гильдии не по плечу пустяковая задача).

Богатырша держалась так, будто хладная длань скорби не коснулась её души, и это малость коробило. Яр знал, воеводица и княжна успели порядком сблизиться за минувшие луны. Синегорка тренировала и наставляла девушку, покровительствовала ей, помогла принять силу, взяла с собой в опасное путешествие. Поэтому сейчас, когда Преслава лежала в погребальной лодке, бодрый настрой воеводицы казался странным и неуместным. За всё время, пока они готовились к прощанию, Синегорка не обронила ни единой слезы.

Хотя… Может, поляницы вовсе не плачут?

Яр задумчиво поглядел на бой-бабу. Как ни крути, она такой же воин как он или Марий. Только женщина. И она действительно сильна.

Когда волны подхватили плот, Синегорка смежила веки и запела:

'Как течёт река, да во синю даль,

И течёт всё она, разливается.

Ты же с той рекой в светлый край отчаль,

Пусть душа твоя да не мается.

Пусть не мается, не печалится,

А летит во чертог вечной памяти.

Там, где предков край простирается

В песнях боевых, в горней сладости.

Ты оборотись да соко́лоицей,

И на ветра крылах в горы холодны

Улетай, улетай, спеши сторицей,

Не догонят тебя чёрны вороны.

Возвращайся домой, в лоно Матери:

Заждалися сестрицы родимые,

Вышивают они к пиру скатерти

Поют песни, на сердце хранимые.

Улетай ты, душа, да лебёдушкой,

Ускользай в небеса светлым полозом,

Белым облаком, ярким пёрышком,

Да златой синевы ярким всполохом…' [1]

Песня лилась над рекой, а глубокий, сильный, чуть хрипловатый голос задевал в душе неведомые струны. Казалось, будто мелодия впитала и приумножила всю печаль, тоску и скорбь, что отмерена этому миру.

Понятно теперь, почему Синегорка старалась не раскисать раньше времени. Страшно даже представить, каких усилий это стоило…

Краем глаза Яр заметил, как Марий украдкой смахнул слезу. Погребальный плот скрылся в затянувшей воду дымке, но трепетные огоньки свечей ещё долго мерцали в белёсой пелене.

Выждав пару мгновений, воеводица заговорила:

— Как отдых после тяжких трудов, — изрекла она, и голос предательски дрогнул. — Как сон после долгого дня. Так смерть после жизни. Мы все заслужили её. Покойся с миром, сестра. Встретимся в лоне Матери.

Богатырша достала кинжал, срезала прядь волос и бросила в воду. Яромир молча последовал её примеру. Синегорка поймала его взгляд и благодарно кивнула. Чёрные глаза воеводицы влажно заблестели. Она спешно отвернулась, но Ледорезу не требовалось видеть слёзы, чтобы почувствовать её боль. Он подошёл и обнял Синегорку за плечи.

Так стояли они, пока жёлтая, чуть надкушенная луна не рассыпала по волнам красавицы Тамук золотистые брызги.

В зарослях пели цикады. Камыш тихо перешёптывался с волнами. Жизнь продолжалась, и надо было как-то жить её дальше…

* * *

Корчма в Улас-Хоре звалась «Краем Света». Марий хохотнул, едва завидев вывеску.

— Смотри-ка! — сказал он. — Ты всегда мечтал здесь побывать.

Яр не возражал. Они добирались сюда почти четверо суток. Боль в ноге сводила с ума, а желудок основательно прилип к спине.

Ледорез вопросительно глянул на Синегорку. Измотанная богатырша ответила согласным кивком и первой толкнула дверь в заведение. Свободных столов не обнаружилось, и пришлось потеснить компанию молодцеватых щёголей, разодетых в пух и перья. Судя по ярким одеждам и белоснежной коже, ребята прибыли в Улас-Хор из Лерии. Работорговцы, не иначе. Скорее всего — ловцы. Поначалу лерийцы не пришли в восторг от соседства — особенно, учитывая, что незваные гости уселись без спросу — и даже попытались возмутиться наглости пришлых, но Ледорез одарил их выразительным взглядом исподлобья, и возражений не последовало.

— Что теперь? — вопросила Синегорка. Вид у неё был совершенно убитый.

Ледорез всерьёз подозревал, что сам выглядит раз в десять хуже спутницы. Его лихорадило, он потел, как мерин, а рана на бедре загноилась и благоухала так, что цветы вяли и крысы дохли.

— Закажем браги за помин души, — сказал Яр и махнул рукой, подзывая чашницу.

— А потом?

— Поедим и отоспимся.

Богатырша зыркнула волком.

— Не дури, наёмник, — сказала строго. — Ты знаешь, о чём я. Думаешь, не видела, как ты разглядывал галеры на пристани?