Лео Перуц – Шведский всадник. Парикмахер Тюрлюпэ. Маркиз Де Боливар. Рождение антихриста. Рассказы (страница 57)

— В Лотарингии и во Фландрии мы возьмем на жалованье войска. Для этой цели мы уже сейчас располагаем ста шестьюдесятью тысячами ливров, частью в серебре, частью в двойных пистолях. Этого достаточно, чтобы поднять на ноги четыре тысячи человек. Для содержания этой армии нужно собрать триста тысяч ливров. Ведение войны стоит денег. Кто хочет видеть, как я танцую, должен заплатить за скрипки.

Он ударил рукою по эфесу шпаги и рассмеялся. Виконт д'Антрак изъявил готовность, от имени Тюреннского вице-графства, поручиться за эту сумму.

— Мы переходим границу, — продолжал Неустрашимый, — и с этого мгновения становимся королевской армией. Форсированным маршем приближаемся мы к столице. В Карбейле собирается между тем знать Иль-де-Франса и занимает мост Вильнев-Сен-Жоржа. Ибо это место я предполагаю сделать средоточием своего расположения.

— Мы готовы беспрекословно подчиняться вам, — заявил представитель Иль-де-Франса.

— Здесь буду я ждать неприятельской армии. Местность эта с ее обрывами, холмами и потоками представляет для меня огромные преимущества и дает мне возможность разметать авангард неприятельских колонн еще прежде, чем они успеют развернуться. Владея переправою через реку, я могу напасть на врага с тыла и обстреливать его с обоих флангов. Господин маршал де ла Мэйре, командующий войсками господина кардинала, будучи опытным полководцем, прекратит бой, едва лишь ознакомится с положением, и начнет отступать. Я его преследую. Париж открывает ему ворота, а я отрезаю подвоз провианта в столицу, как сухопутный, так и речной.

— Тем временем, — перебил его герцог де Невер, — из Орлеана движется на выручку господин маршал де Гиш.

— Правильно, — сказал Неустрашимый, — а из Труа приближаются войска господина Окенкура. Дело наше проиграно, если мы не успеем овладеть городом и захватить кардинала, прежде чем перед стенами Парижа появятся вспомогательные войска. У нас нет тяжелых орудий, а город сильно укреплен. Но в его стенах живут двести пятьдесят тысяч человек, и если они два дня кряду просидят без хлеба, то заставят кардинала открыть нам двери. Человеку нужно, чтобы выжить, полтора фунта хлеба в день, это составляет…

— Ого! — воскликнул шевалье де Лансак. — Мои слуги получают в день по четыре фунта хлеба, и то не считая того, что они съедают к супу.

— Слепые в нашей богадельне получают в год по пяти сетье пшеницы и при этом всегда жалуются на недоедание, — сообщил виконт д'Оптэр.

— Два фунта хлеба, и столько же мяса, и кружка вина — вот ежедневная порция конного солдата, — объявил капитан де Кай и де Ругон.

— Я считаю полтора фунта на человека, — продолжал Неустрашимый, — это составляет в день две тысячи сетье для всего города, если принять, что из одного сетье пшеницы можно выпечь двести фунтов хлеба. Хлебные склады в гавани, снабжающие город пшеницей, вмещают сто двенадцать тысяч сетье. Остального запаса зерна и муки, разбросанного по пекарням, амбарам и мельницам, едва хватит на два дня. Необходимо поэтому разрушить огнем обе большие мельницы и хлебные склады в гавани, едва лишь наши войска появятся перед городскими стенами. Кто готов пожертвовать жизнью ради этого предприятия, от удачного исхода которого зависит успех кампании?

— Я! — крикнул Тюрлюпэн.

В зале воцарилось молчание. Дворяне испытующе смотрели в лицо человеку, взявшему на себя опасное поручение.

Герцог де Лаван подошел к Тюрлюпэну.

— Господин де Жослэн, — сказал он ему почтительно, — я знаю, какое страстное участие вы принимаете в нашем деле, и благодарю вас за это доказательство неустрашимости. Но вы в этом городе чужой, вы не знаете гавани и всех ее уголков. А для успеха предприятия очень важно…

Тюрлюпэн не дал ему договорить. Вдохновленный величием своего решения, он готов был скорее выдать свою тайну, чем лишиться славы такого подвига.

— Я знаю город и его улицы, — сказал он, — я знаю гавань и ее уголки так же хорошо, как вы, как всякий другой. Я вас обманул. Еще не настал час, который позволит мне назвать вам подлинное мое имя и происхождение. Нет, я не тот, за кого выдавал себя…

— Я это знал, — крикнул, появившись на пороге, господин де ла Рош-Пишемэр.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в правой руке держа обнаженную шпагу, левою прижимая ко лбу платок. Он шатался и, казалось, вот-вот грохнется наземь. Господин де Бертовиль, стоявший ближе других, подбежал поддержать его.

— Он в крови! — крикнул герцог де Лаван. — Господин де ла Рош-Пишемэр! Откуда вы? С какими вы вестями?

— С грустными для вас и для всех, — сказал дворянин. Он опустил платок, открыв рану, шедшую у него по лбу от виска.

— Я торопился сюда, чтобы вас предостеречь, но опоздал. Простимся друг с другом. Через час никто из нас не останется в живых.

Гул возбужденных голосов. Лязг шпаг, грохот опрокидываемых стульев. Господин Лекок-Корбэй звал конюшего, требовал свою лошадь.

— Спокойствие! — приказал господин Пьер де Роншероль. — Больше хладнокровия! Господин де ла Рош-Пишемэр! Говорите, что случилось?

Господин де ла Рош-Пишемэр выпрямился, поднял шпагу и показал в сторону города.

— Слышите? — крикнул он. — Они идут. Господин кардинал нашел себе союзника. Приближается парижский народ и требует наших голов.

Тишина. Герцог де Лаван подошел к окну и распахнул его. Порыв холодного ветра пронесся по комнате. Издали послышался неясный гул — шум революционной бури.

Глава XXIII

Двадцать семь дворян, со шпагами в руках, стояли перед бушующей толпой на балконе дворца Лаванов. Они знали, что настал их смертный час. Для них не было спасения. Постоять за честь дворянства — такова была их единственная мысль. Только одного хотели они — отбиваться от натиска толпы до последней капли крови.

Вокруг всего дома клокотала гибель. До самой реки теснилась, плечом к плечу, страшная армия восстания, повинуясь единой воле, ощетинившись лесом копий, пик, весел, топоров, бердышей. И со всех сторон приближались новые отряды, толпа присоединялась к толпе, ненависть к ненависти.

По правую сторону площади расположился, оттесненный вплотную к ограде монастырского сада, небольшой взвод шотландской гвардии кардинала. Его командир сошел с коня. Он получил приказ не вмешиваться в побоище, покуда толпа не обратится против августинского монастыря. И глядя на него, стоявшего в пурпурно-красном плаще, со скрещенными на груди руками, рядом с конем, можно было подумать, что в его лице сам герцог де Ришелье взирает на казнь, совершающуюся над его недругами.

Наверху, на балконе, дворяне ждали начала штурма.

— Так много врагов! — сказал граф фон Мемпельгард господину Пьеру де Роншеролю. — И ни одного среди них, с кем можно было бы сразиться на шпагах или пистолетах.

Седовласый вождь нормандского дворянства презрительным взглядом скользил по толпе.

— Какие времена! — сказал он. — Мыши дерзают грызть железо. Мы им покажем, как умеют умирать дворяне. Пусть посмотрят и не забудут этого урока.

— Отчего они колеблются? Отчего не нападают? — воскликнул герцог де Лаван.

— Друг мой, — сказал ему принц де Марсильяк, — начинать сражение — это тоже надо уметь.

Шевалье де Фронтенак снял со своей груди белый Мальтийский крест и поцеловал его.

— Такова воля Бога, — сказал он торжественно. — Бросимся в Его объятия, воззовем к Его святому Имени, Он один может открыть нам райские врата.

Тюрлюпэн стоял, прислонившись к каменной балюстраде, с кинжалом в руке, и душа его полна была торжеством и гордостью оттого, что ему дано было умереть, как дворянину, среди дворян, после жизни, недостойной его, исполненной позора, нищеты и унижений. Он видел, что дому его предков, дому, в котором он родился, грозит ярость толпы. И он решился защищать этот дом.

Вдруг он почувствовал чью-то руку на своем плече. Рядом с ним стоял господин де ла Рош-Пишемэр.

— Сударь, — сказал дворянин, глаза которого горели лихорадочным блеском, — сегодня утром на берегу реки найден был труп мужчины, и у него на пальце — перстень с гербом господина де Жослэна. Вы под именем убитого вошли в этот дом. Я вижу вас в наших рядах. Кто вы, сударь? Назовите мне свое имя.

Тюрлюпэн был в большом затруднении. Он не мог выдать тайну своего рождения, должен был блюсти ее ради своей матери, а этот господин де ла Рош-Пишемэр считал его недворянином.

— Вы правы, сударь, — сказал он наконец, — Я не тот, за кого вы меня принимали. Но мое настоящее имя и происхождение я вам не вправе открыть, даже в этот час. Одно только знайте: во мне струится кровь знатнейшего французского рода…

Он умолк. Изумление и ужас выразились в чертах его лица. Он увидел в толпе человека, который знал его как Тюрлюпэна, который видел его в цирюльне вдовы Сабо. На расстоянии каких-нибудь двадцати шагов от него стоял господин Гаспар.

Нельзя было сомневаться, это был он, и он узнал Тюрлюпэна, и уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Тюрлюпэн! Ведь это Тюрлюпэн, парикмахер с улицы Двенадцати Апостолов! Как попал брадобрей в среду дворян?»

Этого нельзя было допустить. Этому свидетелю былой его жизни нужно было зажать рот. И охваченный неистовым страхом, что его выдаст господин Гаспар, Тюрлюпэн совершил великий подвиг, единственный за этот день.

Он перепрыгнул через перила балкона. С кинжалом в руке кинулся он на живую стену толпы. Проломил ее, пробился сквозь двойную цепь лодочников, охранявших своего вождя, ничто не могло его удержать — удары сыпались на него, толчки отшвыривали его, кровь струилась у него по вискам, по плечам, по груди, острая колющая боль пронзила его, и потом он оказался прямо перед господином де Сен-Шероном, который в этот миг хотел дать сигнал к наступлению.