Лео Перуц – Шведский всадник. Парикмахер Тюрлюпэ. Маркиз Де Боливар. Рождение антихриста. Рассказы (страница 112)

Фельдфебеля Хвастека я больше не видел. На другое утро я не смог самостоятельно подняться с постели — это был тиф, — и меня перенесли в лазарет. В своих смутных снах и горячечном бреду я видел саперов, которые в немыслимых количествах выползали из всех углов и надвигались на меня или хотели со мной чокнуться — такими же они представлялись мне накануне вечером, когда я уже смотрел на них глазами тяжело больного человека. Двумя днями позже я услышал выстрел и вопли русина Грушки Михаля, крики ефрейтора, который звал дежурного, а потом и предсмертные хрипы фельдфебеля, лежавшего в соседней комнате.

Прошло много недель, прежде чем врач разрешил мне покинуть палату, и я первым делом направился на Карлсгассе, 12. Уже стояло лето, женщины продавали на улицах груши и абрикосы, а к сезону вишен я не успел.

Я чувствовал невероятную слабость и шел, опираясь на трость. На мосту мне пришлось сделать остановку и отдохнуть, так что дорога до Карлсгассе заняла у меня целый час. На этот раз я спокойно и уверенно поднялся по лестнице, без страха и замирания сердца. Я не боялся встреч с жильцами. Сегодня у меня не было необходимости напоминать жене обер-лейтенанта о ее давнишнем знакомстве с моей сестрой и ждать, пока она соизволит об этом вспомнить. Я был лучшим другом фельдфебеля, я имел право знать все, что она знала о его последних днях.

Я позвонил. Служанка, отворившая дверь, была мне незнакома. Я спросил, могу ли я видеть госпожу. Ее нет дома, прозвучало в ответ, зато господин здесь.

Девушка провела меня в соседнюю комнату, и я вступил в гостиную, из которой в прошлый раз доносились детский смех и голос фельдфебеля. Пианино стояло перед окном, и я кивнул ему, как старому знакомому.

В гостиной были двое людей, которых я не знал. Гладко выбритый господин, листавший художественный альманах и с первого взгляда вызвавший у меня сильнейшую антипатию, и дама, с хмурым видом сидевшая на диване.

Я поздоровался, но оба лишь рассеянно кивнули в ответ, не удостоив меня даже взглядом. Гладко выбритый господин закурил сигарету. Затем отворилась дверь, и навстречу мне вышел мужчина с каштановой эспаньолкой.

— Я бы хотел видеть господина обер-лейтенанта Хаберфельнера, — сказал я.

— Ах, обер-лейтенанта Хаберфельнера! — сказал господин с козлиной бородкой. — Он уже давно здесь не живет, он уехал.

— Уехал? Куда? — спросил я, озадаченный и безгранично разочарованный.

— К сожалению, это мне неизвестно. В какой-то другой гарнизон. Кажется, в Рейхенберг. Или в Терезиенштадт.

Затем он принялся расспрашивать меня о некоторых из наших офицеров. Он тоже служил в полку, он знает там всех. «Не собирается ли старший полковой врач Гавлик на пенсию? Ведь, если я не ошибаюсь, он служит уже почти сорок лет?»

— Тридцать семь, — поправил я машинально, продолжая думать лишь о том, что никогда больше не увижу женщину, которую искал.

— Травма? — спросил господин с бородкой, указав на мою трость. Сломали ногу?

— Нет. Болел тифом.

— Ах, тифом. Неудивительно. Питьевая вода — сущая отрава. Куда смотрит муниципалитет? Ну, тогда до свидания.

Выйдя из квартиры, я увидел на двери латунную табличку, которую прежде не заметил. «Доктор Эрвин Шебеста, зубной врач», — значилось на ней, а ниже были указаны часы приема.

Мы никогда не узнаем, что пережил фельдфебель Хвастек в свой последний приход в дом обер-лейтенанта. Возможно, и даже более чем вероятно, что с того раза он вообще больше не видел эту пару и взялся за оружие, потому что заблудился в своем прошлом и не смог найти или не захотел искать выход. Кто знает? Я пытался навести справки в «Картечи», но безуспешно. Фрида Гошек больше там не появлялась. Теперь, как мне сказали, она работает на картонажной фабрике в одном из дальних предместий — в Либене или Каролинентале. Товарищи фельдфебеля, видевшие его незадолго до самоубийства, не смогли сообщить мне ничего вразумительного. Они смотрели на его смерть совсем другими глазами, нежели я. Следовать по тайным, извилистым тропкам человеческой души — не в характере чешского солдата. Они предпочитают простые, ясные и трогательные любовные истории с серьезным концом, какие каждый из них переживает по нескольку раз в жизни. Подобными историями изобилуют их песни. Так и из смерти фельдфебеля Хвастека они сделали трогательную, нежную и довольно банальную любовную историю. Они рассказывают, что он покончил с собой, когда узнал, что Фрида Гошек изменила ему с капралом саперов. Писарь из батальонной канцелярии намалевал его портрет, который потом долго висел в пивном зале «Картечи», прикрепленный к стене канцелярской кнопкой. На ней были изображены фельдфебель и Фрида Гошек, слившиеся в объятиях, щека к щеке, влюбленная пара. Вокруг них был изображен венок из пылающих сердец и переплетенных рук, а на заднем плане виднелись заляпанные пивом и подливкой для жаркого башни, крыши и шпили Праги.

День без вечера

Георг Дюрваль, сын бывшего шкипера и внук французских эмигрантов, состоявший по материнской линии в родстве с семейством Альбергати из Болоньи, осенью 1908 года прибыл из Триеста, где он — не без труда окончил гимназию, в Вену. Имущественное положение его отца, владевшего домом в Триесте и несколькими виноградниками и окрестностях Опчины, позволяло ему при выборе своей будущей профессии исходить исключительно из собственных предпочтений. После ряда неудач на литературном поприще — он пробовал свои силы в переводе из Данте — и после кратковременной учебы на семинаре по истории музыки он записался в Венский университет на лекции по математике, физике и классической философии.

Но в аудиториях его почти не видели. Зато тем чаще его можно было встретить на файв-о-клоках в отелях, на домашних балах, раутах, пикниках, премьерах музыкальных комедий и прочих увеселительных мероприятиях. Он занимал две прилично обставленные комнаты неподалеку от ратуши, у него было много подружек, включая двух из высшего общества, и по воскресеньям он регулярно прогуливался по бульвару в сопровождении роскошного бурого сеттера, обращавшего на себя всеобщее внимание.

Особенно же любил он посещать шахматный клуб, в котором слыл изобретательным игроком, не чуравшимся рискованных экспериментов. Финалы его партий славились необычными расстановками фигур. Иногда он прерывал игру, чтобы отдаться течению мыслей, уводивших его в область высшей математики. Случалось, что между двумя ходами на шахматной доске ему вдруг с необыкновенной ясностью приходило в голову, что вариационное исчисление может быть представлено совершенно по-новому или что теорема Пикара предлагает более простой способ спрямления изотермических кривых. Однако он никогда не удосуживался предать свои озарения бумаге.

Одно время он со свойственным ему усердием занимался историей войн семнадцатого столетия и ошарашил своих приятелей парадоксальным утверждением, будто в диспозиции битвы при Нердлингене, равно как и во всех остальных стратегических операциях Тюренна и Бернгарда Веймарского, предвосхищаются элементы наполеоновского военного искусства. Затем он бросил изучение военной истории, с тем чтобы посвятить себя проблемам национальной экономии. Он поставил перед собой цель опровергнуть экономическое учение Маркса с помощью методов математического анализа, но не продвинулся дальше первых страниц введения к запланированному масштабному труду. Так же и деятельность в одной из смежных областей знания осталась лишь непродуктивным эпизодом в его жизни.

К началу 1912 года он окончательно порвал с наукой. Теперь он вынашивал планы создания общества по рациональному использованию лесных ресурсов Трансильвании, а также подумывал о путешествии в Южную Америку. В это же время он увлекся дочерью одного крупного промышленника, признанной венской красавицей, которая, впрочем, не отвечала ему взаимностью.

Так обстояли дела на тот момент, когда судьба по-своему распорядилась Георгом Дюрвалем и его призванием.

14 марта Георг Дюрваль ужинал в одном из ресторанов в центре города. Он пребывал в раздраженном состоянии, так как двое приятелей, с которыми он условился о встрече, заставили себя ждать неприлично долго. За соседним столом собралась компания офицеров и венгерских политиков, ведших шумную беседу. Круг собравшихся постоянно увеличивался, и один из новоприбывших господ, не спросив разрешения, взял себе стул, на котором лежали трость и перчатки Георга. Дюрваль потребовал от него объяснений и получил ответ, оставивший его неудовлетворенным. Дело дошло до ожесточенных препирательств, в ходе которых один из господ употребил по отношению к Георгу Дюрвалю итальянское слово, считающееся в Триесте и Южном Тироле тяжким оскорблением. Дюрваль вскочил из-за стола и дважды ударил своего противника по лицу.

Тот бросился на него с кулаками, офицеры встали между ними, противники обменялись визитными карточками. В этот момент в зал вошли двое приятелей, которых он ждал: инженер Энгельхардт и ротмистр Дрескович. Он поднялся мм навстречу, вкратце рассказал о случившемся и попросил их быть его посредниками.

— Удар по лицу, оскорбление третьей степени, — констатировал инженер. — Это очень серьезно, дружище.

— Я знаю. Он назвал меня леккапьятино, — сказал Георг Дюрваль, бросив взгляд на своего противника, который как раз в этот момент выходил из ресторана.