Лео Перуц – Шведский всадник. Парикмахер Тюрлюпэ. Маркиз Де Боливар. Рождение антихриста. Рассказы (страница 101)

Маленький аббат все еще стоял у двери, посмеиваясь и потирая руки…

Он подождал, пока шаги двоих приятелей не стихнут вдали, а потом с доверительным видом повернулся к сапожнику и сказал:

— Они славные мужики, только жаль, что не больно-то соображают… С ними у меня еще будут неприятности. Для меня, видишь ли, это такая малость, и если ты мне одному заплатишь сорок скудо…

— Выгони его, Липпо! — взмолилась жена в ужасе.

— Я не шучу! — тихо возразил аббат. — Но она на голову выше меня, и у нее топор. Она запросто может…

— Не слушай его! — завопила мать. — Во имя всего святого, не слушай эту сволочь, вели ему убираться!

Сапожник повернулся. Он смотрел на оружие в руках у жены и яростно тер свой лоб.

— Брось топор! — прохрипел он.

Она смотрела на него скорбными глазами и не шевелилась. Ребенок проснулся и принялся ловить ручками воздух и плакать. Он, видно, был голоден.

— Брось топор! — повторил муж с угрозой в голосе и двинулся на нее.

Тут жена поняла, что все погибло. Отчаяние овладело ею, ибо помощи ждать было неоткуда. И тогда она бросила топор на пол…

— Пусть он уйдет… — простонала она. — Если это должно случиться, так лучше я сама это сделаю… Я обещаю тебе. Только прошу: выгони его, я не могу его видеть!

Сапожник настороженно глянул на нее, Его разбирало сомнение в том, можно ли довериться ей, а она продолжала:

— Я всегда была тебе доброй женой. Не гневись на меня, ведь это мое дитя… Ты сам знаешь — я во всем подчинялась твоей воле. И если так должно быть, то дай мне побыть с ребенком зту ночь, а рано утром — ты еще будешь спать — я сделаю это. Но этот должен уйти, гони его прочь!

Ребенок кричал все громче. Сапожник медленно повернулся к аббату.

— Уходи! — приказал он. — Возьми свои деньги и исчезни, ты мне больше не нужен.

Потом он вернулся к жене и так легко, как только мог, положил свою огромную черную кисть ей на плечо.

— Успокойся и не плачь! — прошептал он. — Поверь, это дело давно предусмотрено в Божиих книгах!

Наутро сапожник очнулся в своей мастерской совершенно усталый и разбитый. Целый час он слушал, как жена бродила по комнате плача, вздыхая, молясь и разговаривая с ребенком. Потом стало тихо. И сапожник подумал дело сделано. Он встал, скользнул к двери и прислушался. Из комнаты доносилось тихое, мерное дыхание. Жена спала…

Она проснулась лишь поздним утром, но сразу же вскочила и кинулась в мастерскую. Едва войдя, она взяла из угла метлу и принялась мести пол, как во всякий другой день. Лицо ее было спокойным и отрешенным, на нем не было видно ни малейших признаков волнения. Оно было почти веселым, как если бы она только что встала со стула в исповедальне, получив отпущение грехов.

Добрую минуту смотрел на нее сапожник. Он не знал, что и подумать. У него не укладывалось в голове, как она могла оставаться спокойной после того, что совершила. Наконец он спросил:

— Ты сделала, что обещала?

Жена молча посмотрела на него, улыбнулась и покачала головой.

— Говори потише! — сказала она. — Он еще спит!

— Спит?! — рявкнул сапожник. — А что ты вчера говорила?!

— Липпо! — спокойно произнесла жена и опустила метлу. — Твой святой Иоанн ошибся. Святые тоже иногда ошибаются. Он сказал тебе не по Евангелию, нет. Этот ребенок — не Антихрист.

— Не Антихрист? — гневно крикнул сапожник. — Что ты можешь знать о таких вещах? Разве ты не сбежала из монастыря?!

— Да, сбежала, — все тем же ровным тоном сказала женщина. — Но раз уж ты так хочешь, то должен узнать все. Ты же знаешь, как много у меня было дел и как часто я уходила из дому. Да, это мой ребенок. Но не твой! Его отец не убийца! Он уважаемый человек, его знают во всем королевстве. Он проповедует слово Божие, и за это всюду высоко почитаем.

Сапожник так и застыл с открытым ртом. А она между тем продолжала:

— Да. Я сбежала из монастыря. Я сбежала от ужасной работы. Мне было хорошо с тобой, ты это знаешь. И, конечно, это мой ребенок. Но его отец не убийца, нет. Он высокоученый и уважаемый человек… Я тебе никогда об этом не говорила, — продолжала она с усилием, — но ты должен это услышать. Ты не отец ребенка. И этого не мог знать твой Иоанн, ведь святые на небе не могут уследить за каждым ребенком.

— Так это не мой сын? — прошептал сапожник, и вся мука последних дней схлынула с него, и чувство освобождения овладело им. Он испытал глубокое блаженство, ибо этот злосчастный ребенок был теперь чем-то чужим, далеким от его жизни.

— Значит, я не отец! — проворчал он сквозь зубы, оглядел мастерскую и продолжил: — Видишь эти необработанные кожи? Три дня я не притрагивался к работе. Теперь я даже не знаю, что и делать. В любой час может прийти виноторговец и затребовать свои сапоги. В хорошую же переделку ты меня втравила…

Он осторожно отворил дверь комнаты и с минуту глядел на спящего ребенка.

— Сейчас он проснется, — сказал он, затворяя дверь. — Вон как шевелит ручками. Ну и воздух же у тебя в комнате! Дай ему сразу молока, а то сейчас реву не оберешься!

И только в это мгновение до его сознания в полной мере дошло, что он не является отцом ребенка и что его жена изменила ему с другим мужчиной. При этой мысли его охватил гнев.

— Значит, я рогоносец! — зарычал он. Жена не отвечала.

— Я рогоносец, так выходит! — кричал он в ярости. — А кто же, к дьяволу, его отец, и вообще, как это случилось?!

— Его отец — настоятель церкви в Монтелепро, — отвечала жена. — Я же тебе уже сказала. А как это случилось? В ту ночь — а было это за три дня до нашей свадьбы — в Монтелелро прошел сильный дождь, и я сильно промокла, а потому сняла одежду и развесила у плиты сушиться. Вдруг на кухню вошел господин настоятель, и… я уж и сама не знаю, как это все вышло.

— Ах, этот ублюдок поп! — крикнул сапожник. — На исповеди он грозит человеку всеми дьяволами ада, а сам видит одни только бабьи юбки, забывая при этом и Бога, и Троицу, и праотцов, и рай, и чертей, и вес на свете! Ну, я ему покажу! Его уши драные только от него и останутся. Я уж с ним так рассчитаюсь, что он больше ни одну бабу не захочет.

— Липпо! — испуганно вскричала женщина. — Не трогай его, ведь это было давно. Он больше обо мне и не думает.

— Ах ты наглая вошь из поповского племени! Так он о тебе больше не думает? Ну, так я ему напомню!

— Не забудь, Липпо, что он служит святой церкви!

— Вот я ему и врежу по горбу за всю святую церковь! Чтобы ни один христианин эту мразь больше знать не хотел! — грозился сапожник. — А что ты не виновата, я тебе не верю. Погоди, вот вернусь, ты еще свое получишь!

С этими словами он схватил свою толстую дубовую палку, которой загонял в стойло упиравшихся мулов.

— Я убью его! — сказал он решительно. — Я уничтожу этого грязного пса среди попов, этого трижды проклятого вора, эту скотину! Если придет виноторговец Тальякоццо, скажи ему, что его сапоги еще не готовы — с ними, мол, много работы. Вообще-то, я ими еще и не занимался, но этого ты ему не говори. Пусть подождет! Я ему должен задаток, но скоро все сделаю… А ты ступай, покорми ребенка, слышишь? Он уже не спит!

И он быстрым шагом отправился в Монтелепро.

Он представлял себе этот район как часть города с каменными стенами и двухэтажными домами, с просторной базарной площадью и гостиным двором, с красивыми аллеями, улицами и каменными колокольнями, но, когда после пятичасового пути он поднялся на вершину горы, то увидал лишь кучку бедных домишек, где жили козопасы. Это и было Монтелепро, и дом священника выглядел немногим лучше пастушьих.

Священника не было дома. Поскольку он уже составил и накрепко запечатал у себя в голове воскресную проповедь, то решил прогуляться в соседнюю деревню к мельнику, с которым хотел договориться о том, сколько зерна и сена следует получить хозяйству храма. Сапожнику пришлось долго ждать на деревянной скамье перед домом священника. Поглядывая по сторонам, он заметил нескольких детей, игравших в песочнице; у всех у них были светлые волосы и брови, и все они были очень похожи на злополучного ребенка его жены. Он ничуть не удивился этому, ибо твердо уверовал к то, что священник имеет связи со всеми женщинами и девушками прихода. Однако чем больше он думал об этом, тем жарче разгорался в нем гнев на недостойного пастыря. Он сшибал палкой головки осота и бормотал:

— Козел среди попов! Мошенник!

Наконец священник вернулся домой. Он был очень утомлен и еле дышал после торопливого подъема в гору. В одной руке он нес освежеванную тушку зайца, в другой у него был носовой платок, которым он поминутно вытирал свое круглое, раскрасневшееся от жары и мокрое от пота лицо. Он уже знал, что кто-то дожидается его у дома — ему сообщил об этом встречный мальчишка. Но он полагал, что незнакомец явился по поводу погребения или крестин, а может быть, и для того, чтобы купить головку козьего сыра. Поэтому он очень удивился, когда разъяренный сапожник подскочил к нему и, потрясая палкой у него под носом, заорал:

— Вот так поп! Настоящее зеркало святости! Скажи-ка, что ты сделал со своей служанкой?!

— Я послал ее с утра на огород! — испуганно крикнул священник. — А что, она еще не вернулась? Изабелла! Изабелла! Да вот же она!

Он подал зайца старой служанке, выбежавшей из дома с простыней в руке, и сказал:

— Возьми его и приготовь в бульоне с уксусом, лавровым листом, травками и мускатным цветом, как я люблю. Мне его дал мельник из долины. Он сегодня ночью поймал его в петлю. Не каждый день нам так везет.