Лео Перуц – Прыжок в неизвестное. Парикмахер Тюрлюпэн (страница 13)
– Одна крона восемьдесят, две шестьдесят, три тридцать шесть, три кроны сорок два, пожалуйста…
Демба показал глазами на столик. Там лежали три кроны и несколько никелевых монет. Потом он встал и пошел к двери. Прежде чем выйти на улицу, он повернул голову и сказал кельнеру с гримасой раздражения:
– Я собирался, в сущности, писать здесь большую свою диссертацию о состоянии человеческого знания в начале двадцатого столетия. Но для меня здесь слишком шумно.
Глава VIII
Когда Стеффи Прокоп вернулась домой, ее уже нетерпеливо поджидал Станислав Демба.
– Здравствуй, – сказала она. – Ты ждешь уже давно?
– С двенадцати часов.
– Я не виновата, что опоздала. Раньше, чем в двенадцать, невозможно уйти из конторы, и потом еще десять минут уходит на то, чтобы смыть пятна с рук от чернильной ленты. Но теперь я свободна почти до трех часов.
Она торопливо сняла шляпу и кофточку, а также густую вуаль, которую всегда надевала, выходя на улицу. Затем подвязалась передником и сняла шляпу Дембы.
– Ну? Ты не снимешь пальто? – спросила она. Демба все еще был в своей накидке. Он покачал головой.
– Нет, мне холодно.
– Холодно? Да что ты! Сегодня можно открыть все окна настежь.
– Меня знобит, – сказал Демба. – Я болен. У меня, вероятно, жар.
– Бедный Стани! – сказала Стеффи тем сердобольно-жалобным тоном, которым утешают детей, когда они, играя, падают и делают себе больно. – Бедный Стани! Он болен, у него жар. Бедненький! – Потом она переменила тон и спросила: – Ты ведь пообедаешь с нами?
Демба покачал отрицательно головой.
Она открыла дверь в соседнюю комнату и крикнула:
– Мама, господин Демба будет с нами обедать.
– Нет! – закричал Демба порывисто и почти взволнованно. – Что тебе в голову взбрело?
– У нас клецки сегодня, – сказала поощрительно Стеффи Прокоп.
– Нет, спасибо. Я не могу.
– Ну, видно, ты в самом деле болен, теперь я тебе верю, Стани, – рассмеялась Стеффи. – Обычно у тебя всегда хороший аппетит. Погоди-ка, я сейчас посмотрю.
Она просунула руку под пелерину Дембы, чтобы пощупать его пульс. Но руку его не сразу нашла, а в следующий миг ощутила такой толчок, что отшатнулась на два шага и должна была схватиться за комод, чтобы не упасть.
Демба вскочил и стоял перед ней белый как мел и в полном исступлении.
– Откуда ты знаешь? – прошипел он, глядя с яростью на Стеффи. – Кто тебе открыл, что…
– Что открыл? Отчего ты толкнул меня? Что с тобой, Стани?
Демба неуверенно глядел на девушку, тяжело дышал и не говорил ни слова.
– Я хотела пощупать твой пульс, – жалобно сказала Стеффи Прокоп.
– Что?
– Пульс хотела пощупать. А ты меня толкнул.
– Вот что! Пульс! – Станислав Демба медленно сел. – Тогда все в порядке. Я думал…
– Что? Что ты думал?
– Ничего… Ты ведь видишь, я болен.
Демба молча уставился глазами на стол. Из соседней комнаты доносился стук тарелок и ложек. Мать Стеффи накрывала стол к обеду. Стеффи Прокоп легко положила свою хрупкую, детскую руку на плечо Дембы.
– Что с тобой, Стани? Скажи.
– Ничего, Стеффи. Во всяком случае, ничего серьезного. Завтра все пройдет… так или иначе.
– Говори же! Мне ты можешь это сказать.
– Право же, нечего рассказывать.
– Но ведь ты хотел мне что-то рассказать. Что-то важное, чего не мог сообщить мне по телефону.
– Это уже не важно теперь.
– Что же это было?
– Ах, ничего… То, что я завтра уезжаю.
– Вот как? Куда?
– Это я еще не знаю. Куда захочет Соня. В горы, может быть, или в Венецию.
– Ты едешь с Соней Гартман?
– Да.
– Надолго?
– Пока Соне не нужно будет вернуться. Я думаю, недели на две или на три.
– Разве вы опять поладили друг с другом? Ведь вы были в ссоре.
– Помирились.
– На три недели! Наверное, ты получил деньги за веселый роман, который перевел. Знаешь, за тот роман, где говорится: «Вашей дочери, графиня, осталось жить не больше шести часов, может быть, даже меньше». Я еще так смеялась… Тебе наконец прислали гонорар? Да?.. Отвечай же! О чем ты только что думал, Стани?
Демба рассеянно взглянул на нее.
– Где был ты мыслями? Уже в Венеции?
– Нет. У тебя.
– Брось, не лги. Я прекрасно знаю, что ничего не значу для тебя. Я для тебя слишком молода, и слишком глупа, и слишком…
Стеффи бросила взгляд в зеркало. Ее правая щека была сплошь багровым ожогом. Много лет тому назад, когда она была еще ребенком, ее мать однажды поливала бензином угли в очаге, чтобы развести огонь, как это делают в Вене многие хозяйки. Девочку она при этом держала на руках, и у нее загорелось платье. Стеффи сохранила об этом память на всю жизнь. Ожог безобразил ее, она это знала. Никогда не выходила она на улицу без вуали.
– А теперь я хочу знать, что с тобой. Не гляди так тупо в пространство!
– Ничего, дитя мое. Мне нужно сейчас идти дальше. Я хотел только посмотреть, как ты поживаешь.
– Полно, полно! – досадливо сказала Стеффи. – Посмотреть, как я поживаю! Точно это интересует тебя! И вообще, не называй меня никогда «дитя». Мне шестнадцать лет. Мне ты можешь все рассказать. Я знаю, тебя что-то гнетет. О, я тебя знаю, Стани! Никто на свете не знает тебя лучше меня. Когда у тебя худо на душе, ты приходишь ко мне и глядишь в пространство. Тоска ли тебя грызет, ярость ли одолевает, неприятности ли какие-нибудь случаются, всегда ты приходишь ко мне. Когда Соня написала тебе то письмо, ты ко мне пришел. Прежде, когда ты еще жил у нас, ты тоже приходил ко мне, когда тебе было слишком холодно в своем кабинете. Вот в эту комнату, здесь всегда было натоплено. И расхаживал взад и вперед, и учился или декламировал древних, integer vitae… – как дальше?
– Integer vitae scelerisque purus[9]… – говорил Демба в полузабытьи.
– Да… scelerisque purus. Вот именно. А я сидела в углу и готовила уроки, бухгалтерию, арифметику, товароведение… О чем ты грезишь, Стани? Ты совсем не слушаешь меня. Отчего ты так пристально смотришь на стол? О чем ты грезишь, скажи?
– Да. Может быть, я грежу, – сказал Демба тихо. – Вероятно, все это только сон. Я лежу, искалеченный и разбитый, где-нибудь на больничной койке, а ты, и твой голос, и эта комната – все это только предсмертный бред.
– Стани! Что это значит? Что ты говоришь?
– Может быть, меня мчит в эту минуту по улицам карета «Скорой помощи», или же, быть может, я все еще лежу в саду на земле, под орешиной, и у меня поломан позвоночный хребет, и я не могу встать, и в голове у меня проносятся последние видения…
– Стани, ради бога, не пугай меня! Что случилось?
– Integer vitae scelerisque purus… – тихо сказал Демба.