Лео Кэрью – Волк (страница 64)
– Ложь! – кричал Уртр в ответ на их слова. – Откуда вообще взялись эти негодяйки? Каждое их слово – ложь!
Уртр был признан виновным и приговорен к отправке в одну из тюрем-кораблей, которые ходили в Северном море.
– Ты будешь искупать вину трудом, – объявил эфор хорошо поставленным голосом, способным перекричать любую орущую толпу. – Три раза по двадцать лет – за каждую из женщин, которых ты обидел. После освобождения ты начнешь жизнь в статусе
Уртр был понижен в статусе до ученика – став на ступень ниже, чем полноправные пэры и граждане Черной Страны. Пораженный до глубины души, он бросил отчаянный взгляд в сторону отца, но Уворен, как только приговор был озвучен, развернулся и пошел из зала прочь.
Унндр был растоптан следующим, пав жертвой дюжины свидетельств о его трусости. Как утверждали, в трех разных случаях он покинул строй и отошел назад, спрятавшись за спинами более достойных граждан. Также заявлялось, что четыре раза Унндр нападал на уже сражающихся с другими воинами врагов, убивая их со спины. А один легионер даже рассказал, что видел убегающего с поля боя Унндра в той битве ранней осенью – еще до того, как Черный Лорд отдал приказ об отступлении.
– Каждый свидетель – либо Видарр, либо Йормунрекур! – прокричал Уворен. – Удивительное совпадение!
– Вот именно, – отрезал эфор. – Удивительное совпадение, что никто из Лотброков не свидетельствует против него!
Трусость, как одно из тягчайших преступлений, часто наказывалась липким огнем. Но в данном случае нашлись смягчающие обстоятельства – Унндр дважды был близок к получению награды за отвагу и успел заслужить хорошую репутацию. Тем не менее на многочисленные свидетельства нельзя было не обращать внимания. Поэтому Унндр, хотя и избежал корабля-тюрьмы и лишения статуса гражданина, был понижен до солдата вспомогательного легиона.
Роупер присутствовал на обоих судах. Вначале Уворен игнорировал его, но после того как Унндра перевели во вспомогательный легион, капитан посмотрел на него через весь зал и вытянул в его направлении дрожащий палец. Челюсти капитана крепко сжались, ноздри раздулись, а глаза загорелись лютой злобой. Роупер ответил холодным кивком, выдержал взгляд Уворена какое-то время, затем отвернулся.
Глава 18
Гибрид
Ранним утром оборванный отряд Белламуса вошел через главные ворота Ланденкистера.
По мере продвижения на юг они видели, как уменьшается влияние анакимов на местных жителей. На сто миль южнее амбара, в котором Белламус оставил висеть двух своих солдат, почти никто из крестьян не носил кос и ярких браслетов. Анакимские слова здесь все еще были в ходу, но более многочисленные жители отличались куда большей беззаботностью. Разумеется, здесь знали об анакимах, но ни разу не видели их вживую уже на протяжении десятков лет. Здесь не выращивали гибридов и не боялись произносить наименование страшной расы вслух. Тем не менее крестьяне бросали свою работу и тревожно смотрели – сначала на потрепанных сатрианских солдат, затем в сторону севера, опасаясь увидеть на холмах преследующих их мстительных анакимов.
Дальше к югу анакимов уже считали сверхъестественными существами. Здешние жители воспринимали анакимов как падших ангелов, заселивших север, но совершенно не понимали, чем именно они отличаются от прочих людей. Белламус слышал, что здесь могли кого угодно обвинить в том, что он является анакимом, и отдать под суд для установления его невиновности. Чтобы попасть под подозрение, достаточно было иметь необычный рост или вырастить урожай больше, чем у соседей. Анакимами также считали тех, кто жил отшельником, обладал яркими глазами или ухитрился родить близнецов.
И вот теперь они добрались до Ланденкистера. Знать в этом городе, наряду с франкским, самнийским, иберийским и фризским языками, с детства учила и анакимский – как наследие тех дней, когда анакимы перевалили через стены и наводнили улицы. Но в умах простолюдинов северные гиганты окончательно трансформировались здесь в мистические сущности, отваживаемые крестами, церемониальными жаровнями с курящимися травами и перьями, а также специальными символами, которые, согласно королевскому указу, рисовались на улицах мелом по ночам.
Сейчас никаких символов не было. Один снег. Повсюду, куда падал взор, Белламус видел следы ущерба, нанесенного городу в этот неспокойный год. Лишь редкие дома устояли перед стихиями, в то время как прочие возвышались в виде скелетов, продуваемых ветрами. По тому как осторожно ступал его конь, Белламус понял, что под копытами не покрытая снегом брусчатка, а сплошной гладкий слой льда.
На видневшейся неподалеку церкви прозвонил колокол. Знакомый звук заставил Белламуса улыбнуться. Он ни разу не слышал этого звука по ту сторону Абуса и только сейчас задумался, а есть ли у анакимов вообще колокола? Странно, что он это упустил.
Заметив маленькую колонну, люди отходили в стороны или с подозрением глядели из дверных проемов и верхних окон на идущих по улице солдат. Особенное изумление вызывал сам Белламус, на спине которого висел колоссальных размеров боевой клинок.
Собственный дом Белламуса представлял собой одно из тех прочных каменных зданий, которые сохранились со времен империи, существовавшей на этих землях много лет назад. Его черепица перенесла удары осенних бурь гораздо лучше, чем соломенные крыши окружающих домов, но несколько десятков плиток все-таки сорвало с мест, и с левой стороны образовалась огромная дыра, через которую мог бы свободно пробежать кабан.
– Бедный мой дом! – вздохнул Белламус.
Ехавший рядом с ним на пони Сте́пан остановился и окинул взглядом дом.
– Это ваш? – спросил он. – Слышал, в таких живут привидения.
– Насколько мне известно, в моем доме их нет, – ответил Белламус.
Он спешился, передал поводья одному из солдат, поднялся по лестнице к парадной двери, заваленной сугробом, и приоткрыл ее на несколько дюймов.
– Хильда! – крикнул он.
Белламус разметал ногой сугроб, приоткрыл дверь пошире и проскользнул внутрь.
– Хильда! – позвал он еще раз.
Сте́пан протиснулся вслед за ним.
В помещении было светло. Свет лился через центральное отверстие над бассейном с водой – теперь замерзшим и покрытым снегом. Дневной свет, отражаясь от ярко-белого сугроба, проникал в самые отдаленные уголки атриума.[41]
На зов Белламуса показалась дородная старуха. Сначала из-за двери высунулась одна только голова. Широкое лицо, обрамленное седыми локонами, выражало испуганное недоумение. Затем она нерешительно вышла – одетая в коричневый халат свободного покроя и обутая в тонкие кожаные тапки.
– Хозяин? – спросила старуха с подозрением. – Господи, неужели это хозяин Белламус?
– Он самый, – ответил Белламус, обняв женщину, и та немедленно заулыбалась.
Отстранившись, Белламус указал на своего спутника.
– Это Сте́пан, мой рыцарственный друг. – Дородная женщина сделала взволнованный реверанс, и Сте́пан поклонился в ответ. – Как ты, Хильда?
– Мы все думали, что вы погибли! – ответила та. – Дошли вести, что армия разбита и выжили совсем немногие.
– К счастью, я оказался среди них, – ответил Белламус. – Как и те четыреста солдат, которые ждут снаружи. Надо их всех накормить, Хильда. Понимаю, это займет много времени, но я буду очень признателен, если ты об этом позаботишься.
– Конечно, хозяин, – ответила старуха, слегка растерявшись. – Запасов мало, но мы постараемся. Никто не ждал, что вы вернетесь. Повар, кажется, у себя дома, но слуги разбежались. Здесь только я. Придется ждать долго.
– Мы никуда не торопимся, – весело сказал Сте́пан, затем показал на снег и подмигнул старухе.
– Так и есть, – подтвердил Белламус. – Пригласи повара и, если нет слуг, найми новых. В этом городе наверняка найдутся тысячи нуждающихся в работе. Сделай это ради меня, Хильда.
– Да, конечно, хозяин. – Хильда сплела пальцы. – В ваше отсутствие доставили весть от Его Величества… Королевская стража… – Белламус улыбнулся, приглашая ее продолжать. – Это вызов ко Двору. Они сказали, что если вы вернетесь, то обязаны явиться в тот же день. Я пыталась объяснить им, что вы придете, как только сможете, но они были очень грубы.
Белламус громко рассмеялся и ласково потрепал ее по плечу.
– Никто не делает для меня больше, чем ты, Хильда. Пойду завтра утром. Его Величеству наверняка будет неприятно, если я появлюсь перед ним без армии, которую он послал на север, и при этом в воняющих конюшней лохмотьях.
Белламус показал на свою сырую одежду, заляпанную дорожной грязью. Золота на шее и запястьях уже не было: дорога была долгой, и он выменял все на еду и дрова для своих людей. Волосы отросли и спутались, лицо скрыла борода. Но все же главное сохранить он сумел: несмотря на ободранную, некогда дорогую одежду, держался он по-прежнему не как простолюдин. Он принадлежал к тому редкому сорту людей, которых грубый внешний вид не только не портит, но даже прибавляет им благородства.
Хильда ушла организовать ужин, а Сте́пан, решив поспать, разлегся прямо на полу, завернувшись в ондатровый плащ, приобретенный им по дороге.
Белламус тем временем принялся готовить ванну. Прежде всего он разжег огонь при помощи последнего оставшегося с похода трута – кусочка горелой ткани, на который он высек искру, ударив железом по куску кремня. Затем засунул тлеющую ткань в пучок соломы, который он для сухости носил за пазухой, раздул небольшое пламя и положил на него тонкие веточки. Когда пламя разгорелось достаточно, он подбросил в него сухих дров, хранившихся в задней части дома, и пошел в атриум счищать снег со льда бассейна. Воспользовавшись булыжником, подобранным снаружи, он расколотил лед и обнаружил, что толщина его составляет всего несколько дюймов, а под ним – незамерзшая вода. Должно быть, рыхлый снег не дал бассейну промерзнуть во время сильных морозов. Белламус продолжил расширять полынью, пока она не стала достаточно широкой для того, чтобы туда можно было просунуть чайник. Набрав в него ледяной воды, он повесил чайник над огнем. Чтобы наполнить горячей водой деревянную полубочку, которую он использовал в качестве ванны, придется ждать долго. Чтобы не терять времени зря, Белламус стал искать свою бритву. Его нисколько не удивило, когда он обнаружил ее наверху – среди прочих своих вещей. Хильду уважала вся местная община, так что дом все это время оставался в надежных руках. К тому же большинство жителей города боялись заходить в древние каменные дома.