Ленор Роузвуд – Безумная Омега (страница 46)

Сломленный.

Униженный.

Пустой.

Я не знаю, как долго я там лежал, дрожа и плача. Время теряет всякий смысл. Но в конце концов помощник Мадам, Уайетт, приходит забрать меня. Я едва осознаю себя, пока он проделывает обычные манипуляции: отмывает меня и приводит в презентабельный вид для того клиента, которому она предлагает меня сегодня вечером. Я надеялся, что она даст мне вечер, чтобы прийти в себя, но для этого ей потребовалось бы увидеть во мне нечто большее, чем куклу, которую используют и выбрасывают, когда она перестает быть удобной.

Всё, что я могу — это отчаянно надеяться, что это не тот альфа, что был раньше. Кто угодно, только не он.

Кто бы это ни был, он обеспечил себе вечер в Королевском Люксе. Это название — просто шутка в такой дыре, как эта, каким бы роскошным ни был внешний лоск, но всё же это редкая честь для покровителей, проходящих через бордель.

Уайетт, который по совместительству мой надзиратель, кивает мне, когда мы стоим у кроваво-красных дверей. Я разглаживаю новый наряд, в который меня переодели, и толкаю двери, заходя внутрь. Я не могу разглядеть мужчину, сидящего в кресле у кровати, так как его верхняя половина скрыта в тени, но замечаю кроваво-красный плащ, почти касающийся пола у его поношенных кожаных сапог. Дрожь пробегает по телу при виде пистолета на бедре после моей недавней встречи.

Мужчина барабанит кончиками пальцев по изогнутому деревянному подлокотнику кресла, наблюдая за мной с тем, что кажется скучающим интересом, пока Уайетт закрывает двери за моей спиной. Я вздрагиваю от звука в тихой комнате.

— Нервничаешь? — спрашивает мужчина понимающим тоном. В его сильном вриссийском акценте есть что-то, от чего у меня покалывает кожу. Грубая грань, говорящая о власти и опасности. Но именно его запах заставляет меня застыть на месте.

Я более восприимчив к запахам других альф, чем большинство альф. Я никогда не чувствовал мгновенной ярости и территориальности, которые, кажется, влияют на других. Это варьируется от альфы к альфе, но в целом я нахожу запахи других альф такими же приятными, как и омег. Просто другими.

Этот альфа совсем другой. Я никогда не чувствовал запаха, подобного ему. Он пахнет… Кровью. И металлом.

Это не должно быть приятно, особенно в свете медного привкуса, оставшегося на моем языке с прошлого раза, но это интригует само по себе. И опасно.

Я отталкиваю всё это и надеваю свою обычную маску обаяния и покорности, позволяя отрепетированной улыбке изогнуть губы, даже когда сердце колотится.

— Нет, сэр.

— Подойди ближе, — приказывает он, и я подчиняюсь, двигаясь вперед тщательно отмеренными шагами. Но я останавливаюсь, сохраняя то, что, надеюсь, является безопасной дистанцией от кресла, покорно опуская голову и складывая руки за спиной, ожидая его команды. Обычно это не занимает много времени, но некоторые змеи любят сначала поиграть со своей едой.

— Что ты делаешь? — спрашивает он с ноткой любопытства в голосе.

— Жду разрешения, сэр, — мягко отвечаю я, держа взгляд прикованным к узорчатому ковру под ногами.

— Разрешения на что? — В вопросе теперь сквозит насмешка.

Я колеблюсь, борясь с желанием взглянуть на его лицо. Оно всё еще скрыто в тени. Горло сжимается, когда я выдавливаю слова, которые говорил бесчисленное количество раз до этого:

— Разрешения служить вам так, как вы сочтете нужным, сэр.

Последовавшая тишина кажется тяжелой. Мужчина ерзает в кресле; кожа скрипит под ним. Я напрягаюсь, ожидая, что будет дальше, но сохраняю покорную позу.

— Это правда, что та карга сказала раньше? — наконец спрашивает он. — Что ты реагируешь на команды альфы как омега?

Кровь стынет в жилах, когда я понимаю, что он, должно быть, был одним из наблюдателей, смотревших из теней во время ранней демонстрации Мадам. Свежий стыд прожигает меня.

— Или это маленькое шоу было просто трюком? — добавляет он; тон небрежный, но прощупывающий.

Я стискиваю челюсти, воюя с самим собой. Гнев и смущение борются с пробирающим до костей страхом, пока я выдавливаю ответ.

— Это правда.

Тогда он наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и появляется из тени в тусклый свет лампы. Дыхание перехватывает в горле.

Он моложе, чем я ожидал, вероятно, ненамного старше меня, и убийственно красив так, что сердце замирает. Резкие белые волосы падают рваными слоями вокруг лица, которое выглядит высеченным из мрамора, если не считать рваного шрама, идущего от левой брови вниз через глаз и до правой стороны рта, слегка подтягивая губы в вечную ухмылку.

Почти у каждого наемника и преступника во Внешних Пределах есть своя доля шрамов — и обычно пара отсутствующих пальцев тоже, — но этот кажется исключительно жестоким. И всё же именно его глаза держат меня завороженным за красными круглыми линзами. Оружейно-серые и такие интенсивные, что я чувствую, будто он смотрит прямо мне в душу.

За исключением… Что-то не так с левым. Он не такой яркий, как правый. Настоящий ли он?

— Интересно, — бормочет он, изучая меня этим пронзительным взглядом.

Я не могу отвести взгляд. Не могу даже нормально дышать. Старые истории от одного из более добрых охранников всплывают в памяти. Сказки о карающих ангелах, спускающихся с небес с огненными мечами, чтобы вершить божественное правосудие. Этот человек, с его потусторонней красотой и опасной грацией, кажется слишком интенсивным, чтобы быть просто человеком.

— Вы ангел? — Вопрос срывается с губ, прежде чем я успеваю его остановить, едва громче шепота.

Он запрокидывает голову и смеется; звук богатый и темный, как выдержанный виски. Не жестокая насмешка, к которой я привык, а искреннее веселье, которое преображает его суровые черты во что-то еще более поразительное.

— Ну и почему ты спросил это? — интересуется он, когда смех стихает; этот единственный серый глаз сверкает любопытством. Другой — нет.

Я ловлю себя на том, что ерзаю под его взглядом, снова опуская глаза на ковер. — Вы выглядите как ангел, — бормочу я; жар приливает к щекам. — Я подумал… может, вы здесь, чтобы спасти меня.

Слова звучат вслух еще глупее и более по-детски, чем в моей голове.

Я пялюсь на мужчину, ожидая издевательского смеха, который обычно следует за любым проявлением уязвимости с моей стороны. Но его нет. Вместо этого он наклоняется вперед в кресле, и в этих разноцветных глазах блестит что-то нечитаемое.

— Как тебя зовут? — спрашивает он на удивление мягким голосом. Я колеблюсь, горло сжато.

— Робин, — наконец шепчу я.

Это не моё настоящее имя — я даже не знаю, было ли оно у меня когда-то, — но это то, которое дала мне Мадам.

— Робин, — бормочет он, кривя губу в отвращении. — Робин — дерьмовое имя для парня. Даже для хорошенького.

Возмущение, которое удивляет меня самого, вспыхивает внутри. Даже если это не мое настоящее имя, оно — моё. Единственная вещь в этом мире, которая принадлежит мне.

Ухмылка расползается по его лицу, преображая суровые черты.

— Вот она, — говорит он с явным удовлетворением в голосе.

— Что? — спрашиваю я настороженно, не уверенный, в какую игру он играет. Я думал, что к этому моменту изучил их все.

— Искра, которую она еще не успела убить. — Его голос теперь мягок, но наполнен чем-то, что звучит почти как гордость.

Я не знаю, что на это сказать. Никто никогда не смотрел на меня так раньше. Никто никогда не разговаривал со мной так долго, не давая команды. Это, блять, ужасает.

Он внезапно встает, и я борюсь с инстинктом отшатнуться. По какой-то причине, которую я не могу объяснить, я хочу удержать его взгляд. Хочу быть альфой в его присутствии, а не той сломленной вещью, в которую меня превратила Мадам.

— Хочешь, чтобы тебя спасли, парень? — спрашивает он, пристально изучая меня. — Или хочешь спасти себя сам?

Вопрос застает меня врасплох. Это первый реальный выбор, который кто-либо предлагал мне за… я даже не могу вспомнить, за какое время. И ответ, который срывается с моих губ, удивляет меня самого.

— Я хочу спасти себя сам, — шепчу я; слова кажутся чужими на языке.

Он кивает, словно именно этого и ожидал, затем шагает к окну. Одним плавным движением он распахивает его, указывая жестом на ночь снаружи.

— Вперед. Вот твой выход. Тебя ничто не держит.

Я смотрю на открытое окно; сердце колотится в груди. Прохладный ночной воздух несет запахи города. Дым, мусор и… свобода. Ужас и тоска борются внутри меня одновременно, когда я делаю нерешительный шаг вперед.

Но затем я замираю.

Куда мне идти? Что делать?

Я не помню времени до Мадам, до ошейника на шее и команд, определяющих каждое мое мгновение. Мир за этими стенами с тем же успехом мог бы быть другой планетой.

Мужчина наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица.

— Ты боишься, — говорит он. Это не вопрос.

— Я не умею быть свободным, — признаюсь я едва слышно. — Я не знаю, кто я без… неё.

Он делает шаг ближе, и я замечаю, что он двигается как хищник. Сплошная сдержанная сила и смертоносная грация. Но по какой-то причине я его не боюсь. Не так, как должен был бы.

В этот момент я чувствую больше стыда, чем когда у меня во рту был тот пистолет. Сырая сила, исходящая от этого человека, делает мою слабость еще более жалкой. Его рваный шрам говорит о пережитых битвах, о стойкости, которую я даже не могу себе представить. Я ожидаю увидеть отвращение в его взгляде, когда он смотрит на меня — на очередного альфу, который не более чем сломанная игрушка.