Лени Зумас – Красные часы (страница 63)
Мы против 28-й поправки!
Бастуйте и протестуйте – защитите свои
репродуктивные права!
Наши спикеры:
Эрика Солтер из палаты представителей (Портленд),
доктора из общества «Женская волна».
1 мая, Капитолий штата Орегон.
Сквозь липкую тьму в груди, сквозь отвращение и жалость к себе пробиваются тонкие ростки благодарности. Женщины в «Полифонте» не просто качают головами.
Жизнеописательница проверяет контрольные. «События, которые привели к войне за независимость в Америке…» А что там за события происходят на втором этаже? Мэтти страшно? «Три главные причины, которые привели к войне…» Может, пойти проверить? «Колонисты терпеть не могли платить налоги – и до сих пор терпеть не могут!»
Она берет с журнального столика графический роман о критянках из Сопротивления во время Второй мировой. Перепоясанные патронташами старухи и темноглазые школьницы волокут по горной тропе ящики с патронами. Добивают немецких парашютистов. А не просто сидят и смотрят.
Жизнеописательница засыпает, уткнувшись носом в черно-белую, словно зебра, подушку.
Ее трясет за плечо В.
– Мамочка, вам пора.
– Кто?
– С Дельфиной все в порядке. Все прошло хорошо. Можно ехать.
Будущий ребеночек, ее ребеночек…
«Он никогда не был твоим».
– Л. довезет вас до вашей машины. Чем скорее вы уедете, тем безопаснее для всех нас. Сначала девочка будет немножко осоловевшая – это из-за обезболивающих. Вероятно кровотечение, в том числе сгустки. Можно принять ибупрофен, если начнутся спазмы. По крайней мере неделю никакого алкоголя, тампонов и секса. Слава богу, у нее резус положительный, поэтому иммуноглобулин вкалывать не надо. По-хорошему ей нужен курс антибиотиков, но «Полифонта» не может их купить, и рецепты мы, понятное дело, не выписываем – так что, пожалуйста, будьте начеку, ладно? Если температура поднимется выше тридцати восьми, сразу везите в скорую. Это ваша сумка? – В. протягивает жизнеописательнице ее рюкзак и машет рукой в сторону двери. – Они уже ждут.
Мэтти в своем пальто-бушлате сидит на кухне со стаканом воды в руке. Вид у нее сонный, ошалелый и очень-очень юный. При виде жизнеописательницы она широко улыбается:
– Ну вот, дело сделано, – в ее голосе слышится явственное облегчение.
Л. очень долго их везла. За окнами ночь, на улице что-то стрекочет. Их проследили от самой машины?
– Есть хочешь? – она помогает Мэтти справиться с ремнем.
– Абсолютно стопроцентно нет.
И тут жизнеописательница вспоминает: Полифонта была одной из дев-наперсниц Артемиды. И Афродита наказала ее за… за что-то такое наказала.
Никто их не преследует.
Может, полиция даже не подозревает о существовании «Полифонты».
Или жизнеописательница просто дура. И по наивности своей надеется на порядочность власть имущих, как надеялась на нее до того, как поправка о личности показала себя во всей красе.
Афродита заставила Полифонту полюбить медведя.
«Нам нужны добровольцы 1 мая, чтобы следить за полицейскими. Присоединяйтесь!» – гласила листовка в прихожей.
«Не будь такой дурой», – когда-то вывела жизнеописательница у себя в записной книжке на странице под заголовком «Немедленно нужно что-то предпринять».
До Ньювилла они доберутся только часам к трем ночи.
Полифонта родила двоих медвежат, а потом ее превратили в сову.
Это вообще та дорога?
– Мисс? – голос у Мэтти тихий и сонный.
– Да?
Тут должен быть съезд на шоссе, но никакого съезда не видно.
– Я извиняюсь, но мне надо в туалет.
– А потерпеть немножко сможешь?
Жизнеописательница щурится, пытаясь разглядеть в темноте дорожный знак. Да хоть один фонарь уличный есть в этом проклятом городе?
– Ну, лучше прямо сейчас, если только мне не кажется из-за… ну, вы понимаете, но ощущение такое, что прям надо.
Пожалуйста, хоть бы они не заблудились. От ее телефона толку не будет никакого.
Дочь
Сердце канадского гуся весит двести граммов. А сердце северного оленя – три килограмма.
Ее собственное сердце не весит ничего. По крайней мере, сегодня – вся кровь из него вытекла. Вся кровь прилила вниз, восполняя утраченное. Дочь положила в трусы прокладку, надела толстые спортивные штаны и постелила на кровать Ро/Мисс полотенце. Полотенце бежевое, но лучше уж пятна на полотенце, чем на простыне. Прокладка толстая – тот же подгузник, только для крови. Дома есть фотография – ей меняют подгузник, дочь сучит пухлыми ножками, а мама морщит нос, зажав в руке салфетку.
«Ты моя?»
Внутри становится пусто.
Никакого ведра там не было.
Так странно лежать в спальне своей учительницы. Словно подглядываешь за чужой жизнью. Но по этой комнате ничего не определить. Плакатов никаких нет, стереосистемы тоже. Только карта Северного полюса на стене, старинная – на таких еще драконов обычно рисуют. На комоде две фотографии в рамках: на одной, наверное, ее родители, а на второй сама Ро/Мисс, молодая, рядом с красивым парнем, на котором футболка с черепом. Бойфренд? Бывший жених?
На прикроватной тумбочке соленые крекеры и очищенный от кожуры апельсин, но дочери не хочется ничего класть в рот, даже курить не хочется. Она никак не может определиться, как же назвать это чувство. Она не грустит. Но как будто увядает. Сдувается. Как воздушный шарик, из которого вышел почти весь воздух.
Ноль недель, ноль дней.
Кто-то тихонько стучится в дверь. Заглядывает Ро/Мисс.
– Как самочувствие?
– Живот сводит немножко.
– Еще ибупрофена?
– Вы точно не против, что я заняла вашу кровать?
– У меня суперудобный диван, – Ро/Мисс вытряхивает на ладонь две таблетки, дочь глотает, не запивая. – Ты бы поспала. Уже очень-очень поздно.
– Какие цветы нельзя дарить путешественникам во времени?
Ро/Мисс вопросительно поднимает бровь.
– Безвременники.
– Поспишь?
– У меня одна идея появилась. Может, ничего и не выйдет, но, если выйдет, будет просто здорово. Хотите послушать?
Ро/Мисс складывает руки на груди.
– Конечно.
– Вы же знаете, что если мы не прекратим жечь нефть и не понастроим ветряков, то останемся без топлива и электричества?