Лени Зумас – Красные часы (страница 60)
– Я хочу тебе помочь.
– Тогда никому не рассказывайте, ладно? Даже миссис Корсмо. Я знаю, вы дружите.
Жизнеописательница хочет выговорить: «Я буду платить за твои витамины. Возить тебя на осмотры. Если ты отдашь его мне».
Девочка кашляет, сглатывает слюну.
– Я, кстати, договорилась в одном… в одном месте в Портленде. Нужно все сделать поскорее, у меня уже почти двадцать первая неделя.
Двадцать первая неделя, осталось девятнадцать. Четыре с половиной месяца.
Мэтти, всего четыре с половиной месяца!
– Большой уже срок, опасно делать, – эти слова подсказывает жизнеописательнице стеклянный осколок. – Во многих абортариях работают очень плохие специалисты. Просто деньги зашибают, и все.
– А мне все равно.
– Я слышала… – вся жизнеописательница обратилась в стеклянный осколок. – О смертельных случаях.
– Мне все равно! Даже если там ужасно, даже если там в ведрах стоит то, что из-под других девочек осталось, мне плевать, я хочу, чтобы это закончилось!
Мэтти ударяет себя кулаками по вискам, бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум, жизнеописательница осторожно берет ее руки в свои.
– Я просто хочу сказать… – она так и держит Мэтти за запястья, – что есть и другие варианты.
Какие-то жалкие четыре с половиной месяца.
– Варианты? – в голосе у Мэтти непривычная злость.
– Например, отдать на усыновление.
– Я не хочу этого делать, – девочка вырывает свои руки, отворачивается.
– Почему нет?
«Отдай его мне».
– Просто не хочу.
– Но почему?
«Отдай его мне. Я так долго ждала».
– Вы нам всегда говорите, – голос у Мэтти срывается, переходит во всхлип, – что мы сами выбираем свою дорогу и не должны ни перед кем оправдываться или объясняться.
– Да, я так говорю.
Мэтти смотрит на нее.
– Но я хочу удостовериться, что ты все тщательно обдумала.
Девочка бухается на зеленый шкафчик для бумаг. Стискивает голову руками, прижимает коленки к груди, раскачивается взад-вперед.
– Я просто хочу, чтобы этого внутри меня больше не было. Хочу снова стать чистой. Господи, пожалуйста, убери это из меня. Пусть это прекратится.
Взад-вперед, взад-вперед.
Да она же смертельно напугана, понимает вдруг жизнеописательница.
– Я не хочу, чтобы на свете появился кто-то, о ком я всегда буду думать, – шепчет Мэтти. – Где этот кто-то? Все ли с ним в порядке?
– А если бы ты знала человека, который будет твоего ребенка воспитывать?
Перед глазами у жизнеописательницы встает картина: освещенная солнцем вершина скалы, синее небо, синий океан, Мэтти в цветастом платье прикрывает рукой глаза от солнца, жизнеописательница, сидя на корточках рядом с ребеночком, говорит ему: «Это твоя тетя Мэтти!» – и ребеночек вперевалку ковыляет к ней.
– Я просто не могу, – всхлипывает девочка. – Простите.
Грудь жизнеописательницы стискивает от ужаса: она вынудила Мэтти извиняться за то, за что извиняться не надо.
Мэтти – сама еще ребенок, тонкокостная девчонка с нежными щечками. Она даже на права пока сдать не может.
Четыре с половиной месяца.
Вырастет живот, все будет болеть и ныть, придется терпеть, ждать, с ума сходить, смотреть, как тело выходит из берегов. Придется прятаться, ведь в городе будут пялиться, в школе начнут задавать вопросы. Придется каждый день смотреть на лица родителей, наблюдающих, как в ее животе растет будущий внук, который в конце концов внуком им не станет. Придется потом всю жизнь гадать, где тот «внук».
Стеклянный осколок говорит: «Да кому какое дело?»
Мэтти говорит:
– Вы съездите со мной?
На осмотры и занятия йогой для беременных.
В магазин купить полезной зелени.
В квартиру жизнеописательницы, где она обустроит чистую удобную кровать, на которой можно родить ребеночка.
На одну блистательную секунду у жизнеописательницы есть этот ребеночек, высокий и темноволосый. Он хорошо играет в футбол и разбирается в математике. Она свозит его на лодке на маяк, съездит с ним на поезде на Аляску, будет повторять с ним математические формулы прямо на футбольном поле. Она так полюбит этого ребеночка.
Но, разумеется, Мэтти имеет в виду совсем другое.
Позвоночник прошивает зудящая боль.
Если жизнеописательница сейчас признается, что у нее Torschlusspanik, объяснит, что значит для нее этот ребеночек, Мэтти в конце концов согласится. Ей нравится угождать и быть послушной. Ей захочется осчастливить любимую учительницу.
Но жизнеописательница попросит у нее нечто такое, чего, как она сама считает, нельзя ни у кого просить. И пойдет против самых глубоких своих убеждений.
И тем не менее вот она – стоит посреди кабинета музыки и собирается попросить эту соплюху отдать то, что растет у нее внутри.
Стеклянный осколок говорит: «Это твой последний шанс».
«Решайся».
Жизнеописательница говорит:
– Хорошо.
Мэтти поднимает на нее заплаканные зеленые глаза.
– Вы со мной съездите?
– Съезжу.
Сейчас жизнеописательницу стошнит.
– Простите, но… Никто не может… Эш не…
– Я все понимаю, Мэтти.
– Спасибо, – и девочка добавляет: – А вы не знаете, в Орегоне одна колония для несовершеннолетних преступниц?
– Ты…
Конечно, она боится. Жизнеописательница неловко гладит Мэтти по голове.
– С нами все будет в порядке.
«С нами?» Их обеих могут арестовать. Имя жизнеописательницы попадет в газеты: «Ушлая учительница помогла школьнице сделать аборт». Ее накрывает волной первозданной любви ко всем тем, кто попался, ко всем тем, кто знает, что может попасться.